Невеста по ошибке

Вера не верила в знаки судьбы. Она верила в сметы, дедлайны и надёжных подрядчиков. Но когда в два часа ночи ей позвонил незнакомый мужчина и предложил тройную ставку за оформление свадьбы к рассвету — в заброшенной усадьбе, без электричества, без согласований, без вопросов — она почему-то сказала «да».

Возможно, дело было в его голосе. Низкий, с хрипотцой, с едва уловимым акцентом — не иностранным, а скорее старомодным, словно человек привык говорить на языке, которого больше не существует.

Усадьба Заречье стояла в двадцати минутах от города, но казалась другим миром. За чугунными воротами начиналась подъездная аллея, заросшая шиповником, который в октябрьской темноте выглядел как колючая проволока. Дом — двухэтажный, с колоннами и провалившейся крышей правого крыла — был из тёмного кирпича, и луна ложилась на него, как серебряная пыль на рану.

Демьян ждал у входа с фонарём.

Первое, что подумала Вера: так не бывает. Люди так не выглядят. Не в реальности, не в три часа ночи, не на пороге руин. Он был высок, широкоплеч, с лицом, которое хотелось изучать — тёмные брови, прямой нос, губы, в которых пряталась то ли усмешка, то ли вызов. Волосы — чёрные, чуть длиннее, чем носят сейчас, — падали на лоб. А глаза были зелёными. Нечестно, невозможно зелёными, как бутылочное стекло на просвет.

— Вера? — Он поднял фонарь выше, и тени на его лице сместились, сделав скулы острее. — Спасибо, что приехали.

— За тройную ставку я бы приехала и на Луну, — ответила она, вытаскивая из фургона первую коробку.

Он забрал у неё коробку — молча, уверенно, так, что их пальцы соприкоснулись на мгновение. Его руки были горячими. Неестественно горячими для человека, стоявшего на холоде.

— Расскажите, что вы хотите, — сказала Вера, доставая блокнот.

— Как было раньше. Как здесь праздновали свадьбы сто лет назад. Свечи. Цветы. Ткани.

— А невеста? Какие у неё пожелания?

Он помолчал.

— Невеста доверяет моему вкусу.

Что-то в этой паузе зацепило Веру, как заноза. Но она списала это на усталость и принялась за работу.

Дом внутри был лучше, чем снаружи. Главный зал сохранился — высокие потолки с лепниной, камин из белого мрамора, широкие окна. Пол скрипел, но держал. Стены были голыми, но чистыми — кто-то явно готовил это место.

— Вы сами всё убрали? — спросила Вера, расстилая рулон бордового бархата.

— Я здесь давно, — ответил Демьян неопределённо.

Он помогал ей. Не как заказчик, который стоит в стороне и указывает, а как человек, привыкший работать руками. Подавал ткани, держал стремянку, когда она вешала гирлянды из сухих цветов. И каждый раз, когда их руки оказывались рядом, Вера чувствовала это тепло — настойчивое, обволакивающее, как если бы в нём горел невидимый огонь.

Они работали молча — хорошим, плотным молчанием, какое бывает между людьми, которые давно знакомы. Но они не были знакомы. Вера напоминала себе об этом каждые десять минут.

В четыре утра они остановились передохнуть. Демьян достал откуда-то бутылку вина и два бокала — настоящих, хрустальных, с тонкими ножками.

— Вино из подвала, — сказал он. — Ему лет больше, чем нам обоим.

Вино было тёмным и сладким, с привкусом чего-то незнакомого — не фруктов, не специй, а чего-то, чему Вера не могла подобрать названия. Но от него стало тепло и спокойно, и стены перестали казаться чужими.

— Расскажите о невесте, — попросила Вера. — Мне нужно понимать, для кого я это делаю.

Демьян поднёс бокал к губам, но не отпил. Смотрел на вино, как в зеркало.

— Она... — он поставил бокал. — Она художница. Она видит красоту там, где другие видят руины. Она не боится темноты. Она приехала бы в заброшенный дом посреди ночи, если бы кто-то попросил.

Вера замерла. Каждое слово звучало не как описание абстрактной невесты. Каждое слово звучало как описание неё.

— Демьян, — она отставила бокал. — Что происходит?

Он встал. Подошёл к камину, опёрся о мраморную полку, и свет свечей сделал его силуэт почти нереальным.

— Двести лет назад в этом доме жил мой предок. Он полюбил женщину не своего круга — художницу, дочь управляющего. Они должны были обвенчаться здесь, в этом зале. Но она не пришла.

— Почему?

— Её уговорили, что она ему не пара. Она уехала на рассвете. А он остался. И ждал.

— Всю жизнь?

— Всю жизнь.

Он повернулся к ней, и Вера увидела в его глазах что-то, чего там не должно было быть, — не двадцать, не тридцать, а сотни лет одиночества, спрессованные в один зелёный взгляд.

— Каждое поколение Вольских женится здесь, — продолжил он. — Каждый находит свою невесту. Кроме него. Кроме меня.

Вера встала.

— Вы сказали «кроме меня».

— Я сказал.

Между ними было три шага. Она могла бы не делать их. Могла бы собрать инструменты, забрать деньги и уехать. Утром она бы рассказала подруге эту историю как анекдот: представляешь, псих заманил меня в заброшенный дом.

Но его глаза.

Эти невозможные, нечестные, бутылочно-зелёные глаза, в которых свечи горели ярче, чем в реальности.

Она сделала один шаг. Он не пошевелился, только дыхание стало глубже.

— Я не невеста, — сказала Вера. — Я декоратор. Вы наняли меня украсить зал.

— Я знаю.

— Я даже не в белом.

— Я знаю.

Второй шаг.

— Это безумие, — сказала она.

— Да, — согласился он.

Третий шаг. Она стояла перед ним, задрав голову — он был выше на целую голову, — и чувствовала это тепло, исходящее от него, как от печи, как от огня, как от чего-то, что горело двести лет и не погасло.

— Скажите мне, что это всё неправда, — прошептала она. — Что вы обычный человек. Что вам просто нравятся старые дома.

Он поднял руку и коснулся её щеки. Его ладонь была обжигающей. И нежной.

— Я обычный человек, — сказал он тихо. — Которому нравятся старые дома.

Она должна была рассмеяться. Но не рассмеялась, потому что в этот момент за окном начало светать, и первый луч рассвета упал в зал через пыльное стекло, и Вера увидела: зал был прекрасен. Бархат, свечи, сухие цветы, гирлянды — всё, что она создала за эту ночь, сложилось в нечто большее, чем декорация. Это выглядело как обещание.

— У вас нет невесты, — сказала она. Не вопрос.

— У меня не было невесты, — поправил он. — До этой ночи.

Она отступила на полшага. Не от него — от себя, от того, как сильно хотелось остаться.

— Мы знакомы четыре часа.

— Иногда этого достаточно. Иногда достаточно одной ночи в старом доме, чтобы понять.

— Понять что?

Он наклонился ближе — не для поцелуя, нет, — и прошептал ей на ухо:

— Что ты не уедешь на рассвете.

За окном занималось утро. Розовое, холодное, беспощадно реальное. Свечи догорали. Вино в бокалах стало тёмным, как кровь. А Вера стояла в зале, который украсила для чужой свадьбы, перед мужчиной, которого знала четыре часа, и чувствовала, как что-то внутри неё — что-то очень старое, очень упрямое, давно забытое — медленно расправляет крылья.

— Я не уеду, — сказала она.

И двери усадьбы закрылись за её спиной.