Лента контента

Лера согласилась выйти за Глеба через одиннадцать дней. Просто согласилась — и нечего больше говорить.

Не потому что влюбилась, хотя, если уж честно, это было, да. В нём было что-то — не красота, разумеется, скулы режут лицо, глаза светлые до прозрачности, почти неживые, и улыбка не та, что дарят на вежливости, а та, что вскрывают, обнажают, показывают, что от мира скрывали.

Букинистическая на Покровке. Дождь за окном. И Глеб — возле стеллажа с книгами по архитектуре, смотрит на неё так, будто знакомы уже сто лет, будто это — предрешённое, неизбежное, написано где-то в звёздах.

«Вы из тех, кто старые карты коллекционирует?» — спросил вместо приветствия.

«Я из тех, кто от ливня спрятался. Переждать попробую».

Рассмеялся — тихо, в горло, и протянул ей книгу. «Усадьбы Тверской губернии. Том второй». Лера открыла случайным местом — чёрно-белая фотография, колоннада, виноград дикий её оплел, окна арочные без стёкол, подпись под ней: «Усадьба Белозёрских, 1912 г.»

Его дом.

«Мой, точнее. Или то, что от него осталось».

Встречаться начали. На четвёртый день поцеловал её — у входа в метро, грубо и жадно, как воришка, который спешит; пальцы ледяные, губы горячие, контраст дёрнул что-то внутри, в груди.

День одиннадцатый.

«Выходи за меня. Свадьба в усадьбе. Там так положено».

Лера ответила «да» без раздумий, без колебаний, просто — да.

Белозёрских усадьба находилась в ста восьмидесяти километрах от Москвы, в конце грунтовой дороги, и Глеб ехал молчком на старом «Вольво», который скрипел и пах затхлостью, и его руки на руле были белые, костяшки пальцев выступали из-под кожи.

То, что она увидела, не совпадало с фотографией из книги. Колоннада стояла, но одна была расколота пополам; крыша провалилась с левого крыла; парк превратился в лес одичалый, враждебный.

Но готовились к свадьбе. На каменных ступенях стояли свечи — десятки, может быть, сотни; жёлтый свет колеблется; между колоннами натянули гирлянды из цветов высохших.

«Кто всё это сделал?»

«Родственники».

«Я никого не вижу».

«Они внутри. Ждут».

Внутри была темнота. И люди — тридцать человек примерно; все в чёрном; лица бледные, неподвижные, ни один не улыбнулся, ни один не поздоровался обычно. Одна женщина закрыла глаза; у её ног кот рыжий, и он был единственный в зале, кто выглядел живым; лизал лапу, смотрел на Леру с таким выражением, что она бы назвала его состраданием. К её глупости. К её наивности.

Из глубины зала вышла женщина — старая, сухая, морщины, как трещины в земле после засухи, глубокие, неживые.

Бабушка.

Красной нитью обвязала им запястья — оба; соединила так плотно, что между ними осталось не больше двадцати сантиметров свободной нити; потом поднялась серебристая чаша, внутри жидкость тёмная, непрозрачная, запах странный — медь, травы, и ещё что-то, что не назовёшь словом.

«Пей», — сказала она.

Лера посмотрела на Глеба. Он кивнул. Она отпила. Вкус солоноватый, терпкий, с привкусом железа — именно железа, как будто кровь, но не совсем.

Глеб отпил тоже. Потом наклонился к ней и поцеловал — жадно и грубо, но теперь с этим привкусом; языком горячим; жестко. Гости не захлопали. Вообще не издали ни звука.

Всё кончилось. Нить впиталась в кожу и исчезла. Просто исчезла. Но Лера чувствовала — что-то осталось. Связь. Не метафора — физическое ощущение, натура. Когда Глеб отходил на несколько шагов, под рёбрами ноющее натяжение, как будто резинка тянется внутри, натянутая, почти рвётся.

Ночью спросила: «Что это было?»

«Свадьба».

«Не та, что я ожидала».

Он повернулся. Глаза светились в темноте. Буквально светились — два огня бледные, неживые, холодные.

«Ты Белозёрская теперь. Это значит — ты часть дома. Дом не отпускает своих».

«Звучит как угроза».

«Звучит как обещание».

К утру она поняла две вещи. Первая: выхода нет. Нить ушла, но связь осталась — физическая, постоянная, как натянутый трос в груди. Глеб будет тянуть её обратно, всегда.

Вторая: она не хотела уходить.

И это пугало больше всего.