Лента контента

Гроза: Пятое действие — Пьеса, которую не дописал Островский

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Декорация: Комната в доме Кабановых. Старинная мебель, иконы в углу, тяжёлые занавеси на окнах. За окном — Волга, серая, осенняя. Самовар на столе, но никто не пьёт чаю.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Кабанова сидит за столом. Глаша прибирает.

К а б а н о в а. Третий день как схоронили, а в доме — точно мор прошёл. Тихон молчит, Варвара убежала, Глаша, и ты на меня волком глядишь.

Г л а ш а (не поднимая глаз). Я не гляжу, Марфа Игнатьевна.

К а б а н о в а. Все виноваты, одна я права. Так уж всегда было и будет. Я ли не учила, я ли не предупреждала? Вот и довели. Своевольство до добра не доводит.

Г л а ш а (тихо). Катерину-то жалко.

К а б а н о в а (строго). Ты что сказала?

Г л а ш а. Ничего, Марфа Игнатьевна. Самовар убрать?

К а б а н о в а. Убери. И Тихона позови. Пусть придёт.

Глаша уходит. Кабанова одна. Встаёт, подходит к окну, смотрит на Волгу.

К а б а н о в а (одна). Волга-то как почернела. Осень. Нехорошая осень в этом году. (Пауза.) А в городе только и говорят что о нас. Кулигин, умник этот, речи говорит — мол, довели, мол, затиранили. Да что он знает? Что они все знают? (Садится.) Я порядок блюла. Я дом держала. А она... она наш порядок порушила. Сама порушилась и порядок порушила.

Входит Тихон. Он переменился: похудел, глаза красные, одет небрежно.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

К а б а н о в а. Тихон, сядь.

Тихон молчит. Не садится.

К а б а н о в а. Я тебе говорю — сядь!

Т и х о н (тихо, но твёрдо). Не хочу.

К а б а н о в а (изумлённо). Что?

Т и х о н. Не хочу, маменька. Не хочу садиться, не хочу слушать, не хочу жить в этом доме.

К а б а н о в а. Да ты в своём ли уме? Вот и ты туда же! Одна в Волгу бросилась, другой с ума сходит. Вот оно, своевольство-то!

Т и х о н. Вы, маменька, её убили.

К а б а н о в а (встаёт). Как ты смеешь!

Т и х о н. Убили. Не руками — словами. Каждый день, каждый час — словами. Вы ей дышать не давали. И я... и я не давал, потому что вас слушался. (Голос дрожит.) Я виноват. Я больше всех виноват. Потому что любил её и не защитил.

К а б а н о в а. Замолчи! Мать ещё слушать должна от сына такие слова! Вот до чего дожили! Вот оно, нонешнее-то воспитание! Последние времена, истинно говорю — последние времена!

Т и х о н. Нет, маменька. Не последние. Последние — это когда человек живой в гроб ложится. Катерина — она не в Волгу бросилась. Она из гроба вырвалась.

Тихон поворачивается и уходит. Кабанова стоит неподвижно.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Кабанова одна.

К а б а н о в а (садится медленно). Из гроба... Из гроба, говорит... (Пауза.) А может, и впрямь — из гроба? (Трёт глаза, потом одёргивает себя.) Нет! Нет, это они все... начитались, наслушались, и несут невесть что. Порядок есть порядок. Без порядка — хаос. Без страха — безобразие.

Входит Кулигин.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЁРТОЕ

К у л и г и н (кланяется). Марфа Игнатьевна.

К а б а н о в а. Чего тебе?

К у л и г и н. Я вот что хотел сказать... В городе нехорошо. Люди говорят... разное говорят.

К а б а н о в а. Пусть говорят. Языки без костей.

К у л и г и н. Говорят, что Борис Григорьич из Сибири письмо прислал. Дикому.

К а б а н о в а (настораживается). Ну?

К у л и г и н. Пишет, что узнал про Катерину Петровну. И что... (замолкает).

К а б а н о в а. Ну, договаривай!

К у л и г и н. Пишет, что не простит себе. Что она одна была настоящая во всём городе. И что город наш — не город, а тюрьма.

К а б а н о в а. Тюрьма! Ишь ты! Тоже нашёлся — судья! Сам-то побежал, когда дядюшка цыкнул, а теперь из Сибири умные слова пишет. Иди, Кулигин. Нечего тут.

К у л и г и н. Я ещё вот что скажу, Марфа Игнатьевна. Вы не обижайтесь. Грозы-то давно не было. А воздух всё тяжелее. Как бы новая гроза не ударила.

К а б а н о в а (грозно). Ты мне грозишь?

К у л и г и н. Нет. Я про погоду. (Кланяется и уходит.)

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Кабанова одна. За окном темнеет.

К а б а н о в а. Про погоду он... Все они — про погоду. А сами — про меня. Думают, я не понимаю? Понимаю. Всё понимаю.

Встаёт, ходит по комнате.

К а б а н о в а. Двадцать лет я дом этот на себе держала. Двадцать лет — ни дня без заботы, ни ночи без думы. Мужа схоронила — одна поднимала. Тихона вырастила, Варвару... (Останавливается.) Варвара-то убежала. С Кудряшом убежала, бесстыдница. И эта — тоже убежала. Только не к Кудряшу, а в Волгу.

Садится.

К а б а н о в а. Выходит, все от меня бегут? (Пауза.) Выходит — все? (Долгая пауза.) А может... (Быстро обрывает себя.) Нет. Нет, нет. Я права. Порядок — это порядок. Без порядка... без порядка...

Замолкает. Сидит неподвижно. Темнеет.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Ночь. Та же комната. Кабанова сидит на том же месте — видно, так и не двинулась. Входит Глаша со свечой.

Г л а ш а. Марфа Игнатьевна, спать пора.

К а б а н о в а (не шевелясь). Глаша.

Г л а ш а. Да?

К а б а н о в а. Скажи мне... Катерина... она когда в Волгу-то шла... она плакала?

Г л а ш а (помолчав). Нет, Марфа Игнатьевна. Говорят — не плакала. Говорят — улыбалась.

Долгая пауза.

К а б а н о в а (тихо, почти шёпотом). Улыбалась...

Г л а ш а. Идёмте спать, Марфа Игнатьевна.

К а б а н о в а (не двигаясь). Поставь свечу и иди. Я посижу ещё.

Глаша ставит свечу на стол и уходит. Кабанова сидит одна. Свеча горит, освещая её лицо — и в этом лице, в этих суровых, неподвижных чертах, впервые видно что-то похожее на сомнение. Или на страх. Или на то и другое вместе.

За окном, далеко, слышен гром. Начинается гроза.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Утро следующего дня. Берег Волги. Бульвар. Кулигин сидит на скамейке и смотрит на реку.

Входит Тихон. Он одет по-дорожному, с узелком.

К у л и г и н. Тихон Иваныч! Куда это вы?

Т и х о н. Уезжаю, Кулигин.

К у л и г и н. Куда?

Т и х о н. Не знаю ещё. В Москву, может. Или куда глаза глядят. Здесь оставаться не могу.

К у л и г и н. А Марфа Игнатьевна?

Т и х о н (помолчав). Маменька... пусть маменька живёт, как хочет. Я больше не могу по её воле жить. Поздно. Катерина по моей вине погибла. По моей и по её. Если я останусь — сам в Волгу брошусь или запью окончательно.

К у л и г и н. Это верно — уезжайте. Здесь вам жизни не будет.

Т и х о н. Вот ведь какая штука, Кулигин. Я тридцать лет прожил и ни одного решения сам не принял. Всё — маменька. Маменька сказала — женись. Женился. Маменька сказала — поезжай. Поехал. Маменька сказала — накажи жену. Наказал. И вот теперь, когда я первый раз в жизни сам решил — уехать, — мне страшно. Потому что я не знаю, как это — самому.

К у л и г и н. Ничего. Научитесь. Люди всему учатся.

Т и х о н (смотрит на Волгу). А знаете, что Катерина мне однажды сказала? Она сказала: «Отчего люди не летают?» Я тогда не понял. А теперь понимаю. Она не летать хотела. Она хотела — свободы. Только и всего. А мы ей не дали.

К у л и г и н (тихо). Не дали.

Тихон кланяется Кулигину, берёт узелок и уходит. Кулигин смотрит ему вслед, потом поворачивается к Волге.

К у л и г и н (один). Ну вот. Хоть один очнулся. Поздно, да. А всё-таки — очнулся. (Пауза.) Жестокие нравы, сударь, в нашем городе, жестокие... Может, и переменятся когда-нибудь. Только дорогой ценой.

Смотрит на реку. На небе — ясно. Грозы нет.

З а н а в е с.

Прошло три месяца после того бала у Фамусовых, на котором Чацкого объявили сумасшедшим. Москва, по обыкновению, пошумела и успокоилась. Молва, подобно зимней вьюге, покружила по гостиным, занесла снегом все следы, и к Масленице о Чацком уже никто не вспоминал, — кроме, впрочем, одного человека.

Софья Павловна Фамусова сидела у окна в своей комнате и смотрела на Тверской бульвар. Лицо её было спокойно, как бывает спокойно лицо человека, который принял решение, но ещё не открыл его никому. Лиза, давно уже переведённая в птичницы, была возвращена — Фамусов, поворчав с неделю, уступил, — и теперь стояла у двери, поглядывая на барышню с тем выражением, которое свойственно людям, знающим больше, чем им положено.

— Лиза, — сказала Софья, не оборачиваясь, — скажи мне правду.

— Какую правду-с, Софья Павловна?

— Ты знаешь какую. Когда Молчалин говорил тебе те слова — ну, тогда, ночью, — он правду говорил?

Лиза помялась.

— Он, Софья Павловна, всегда говорил то, что от него хотели слышать. В этом и состояло всё его дарование.

— Стало быть, и мне он говорил то, что я хотела слышать?

— Так точно-с.

— А Чацкий?

— А Чацкий говорил то, что думал. В этом и состояло всё его несчастье.

Софья отвернулась от окна и посмотрела на Лизу. В глазах её не было ни слёз, ни обиды — только какая-то новая, прежде ей несвойственная трезвость, которая бывает у людей, переболевших тяжёлой болезнью.

— Я была дура, Лиза, — сказала она ровным голосом.

— Вы были молоды, Софья Павловна. Это почти то же самое, только проходит скорее.

В эту самую минуту дверь распахнулась, и в комнату вошёл — нет, ввалился, вкатился — Фамусов, красный, взъерошенный, с газетой в руке, которую он сжимал так, словно она была живая и могла убежать.

— Софья! — закричал он. — Слышала? Нет? Ну, разумеется, нет! Откуда тебе! Сидишь тут, книжки читаешь! Вот, полюбуйся!

Он швырнул газету на стол.

— Что случилось, батюшка?

— Что случилось! Чацкий — вот что случилось! Александр Андреич Чацкий! Этот вольнодумец, этот якобинец, этот... этот...

Фамусов задохнулся и сел в кресло.

— Что с ним? — спросила Софья, и голос её едва заметно дрогнул.

— Что с ним! Его назначили! Вот что с ним! Назначили! В министерство! И не куда-нибудь — а прямо к Нестору Кузьмичу, на место Фёдора Петровича! А Фёдор Петрович, заметь, тридцать лет прослужил! Тридцать лет! А этот — пришёл, нашумел, уехал, и — пожалуйста! Вот тебе и сумасшедший!

— Стало быть, он вернулся в Москву? — спросила Софья.

— Вернулся? Да он и не уезжал из Петербурга! Он прямо оттуда, прямо от нас — туда! И теперь, говорят, в фаворе! Князь Пётр Ильич ему покровительствует! Тот самый князь Пётр Ильич, который... Ах!

Фамусов схватился за голову.

— А ведь я его принимал! У себя! В доме! И что теперь скажут? Что я его из дому выгнал? Что объявил сумасшедшим? Ведь это, Софья, это, ежели подумать...

— Это политический скандал, батюшка, — подсказала Софья.

— Именно! Именно — скандал! Господи, да за что же мне это! Что я такого сделал? Я жил как все! Я служил как все! Я принимал у себя приличных людей! А теперь выходит, что Чацкий — не сумасшедший, а я... а мы... а все мы...

Он не договорил и махнул рукой.

Софья подняла газету и прочитала заметку. Заметка была невелика: всего несколько строк о новых назначениях в министерстве. Имя Чацкого стояло третьим. Она прочитала его дважды, потом положила газету, и на лице её появилась улыбка — первая за три месяца.

— Батюшка, — сказала она, — а ведь он к нам приедет.

— Что?!

— Приедет. Непременно приедет. Он не из тех, кто забывает.

— Боже сохрани! Только этого не хватало! Что я ему скажу? Как я на него посмотрю? Нет, нет, нет! Скажи, что меня нет дома! Что я болен! Что я уехал в деревню!

— Вы никогда не ездите в деревню, батюшка.

— Ну так уеду! Сейчас и уеду!

Он вскочил с кресла и кинулся к двери, но на пороге столкнулся с Петрушкой.

— Барин, — сказал Петрушка, — к вам Александр Андреич Чацкий.

Фамусов побелел, потом покраснел, потом снова побелел. Он повернулся к Софье. Софья смотрела на него спокойно.

— Проси, — сказала она.

— Софья!

— Проси, батюшка. Нельзя же не принять.

Фамусов поправил галстук, одёрнул фрак, кашлянул, принял выражение лица, долженствующее означать достоинство и вместе с тем радушие, и сказал:

— Проси.

Чацкий вошёл. Он мало переменился — разве что был несколько бледнее прежнего и в глазах его появилось выражение усталости, которого не было раньше. Одет он был просто, но хорошо; держался свободно, но без прежней развязности.

— Павел Афанасьич, — сказал он, слегка поклонившись, — простите, что без предупреждения.

— Помилуйте! Александр Андреич! Какие церемонии! Мы вам всегда рады! Всегда! Не правда ли, Софья?

— Здравствуйте, Александр Андреич, — сказала Софья.

Чацкий посмотрел на неё. Взгляд его был спокоен — не то чтобы равнодушен, нет, но в нём не было прежнего пыла, прежней безрассудной, слепой влюблённости. Было нечто другое — может быть, уважение, а может быть, грусть.

— Здравствуйте, Софья Павловна, — сказал он.

Наступило молчание. Фамусов переминался с ноги на ногу. Софья стояла неподвижно. Чацкий обвёл глазами комнату — ту самую комнату, в которой три месяца назад разыгралась сцена, перевернувшая его жизнь.

— Я приехал не мириться и не ссориться, — сказал Чацкий. — Я приехал сказать одну вещь. Тогда, уезжая, я был зол. Я говорил много лишнего. Я обвинял всех — и вас, и Москву, и весь свет. Это было несправедливо. Не потому, что я был неправ по существу, — нет, по существу я был прав. Но потому, что я обвинял вас в том, что вы такие, какие вы есть. А это всё равно что обвинять реку в том, что она течёт вниз.

Фамусов открыл рот и закрыл его.

— Вы не сумасшедший, — вдруг сказала Софья.

— Разумеется, нет, — ответил Чацкий с лёгкой улыбкой.

— Я знаю, — продолжила Софья, и голос её был твёрд. — Я знала это и тогда. Это я пустила слух. Я.

Фамусов охнул.

— Я знаю, — сказал Чацкий.

— И вы не сердитесь?

— Сержусь. Но понимаю. Вы мстили мне за Молчалина. Я его унижал, а вы его любили. Это было естественно.

— Я его не любила, — сказала Софья, и в голосе её прозвучало что-то, чего Чацкий никогда прежде не слышал: горечь самопознания. — Я любила свою выдумку. Молчалин был холст, на котором я рисовала то, что хотела видеть. Вы были правы, Александр Андреич. Только правота ваша была жестокой.

— Всякая правда жестока, — сказал Чацкий. — Именно поэтому её так не любят.

Снова молчание. Фамусов, чувствуя, что разговор приобретает оборот, которого он не понимает и не хочет понимать, кашлянул и произнёс:

— Ну-с, а что же это мы стоим? Сесть бы, чаю... Петрушка! Чаю!

Но ни Чацкий, ни Софья его не слушали. Они смотрели друг на друга — не как влюблённые и не как враги, а как два человека, которые впервые увидели друг друга по-настоящему.

— Я уезжаю завтра, — сказал Чацкий. — Назначение в Петербург. Я пришёл проститься.

— Вы вернётесь? — спросила Софья.

— Не знаю.

— Вернётесь, — сказала Софья. — В Москву всегда возвращаются. Даже те, кто ругает её больше всех.

Чацкий усмехнулся — и на мгновение в этой усмешке мелькнул прежний Чацкий, колкий, блестящий, невозможный.

— А Молчалин? — спросил он уже в дверях.

— Молчалин служит, — ответила Софья. — Он всегда будет служить. Ему дали повышение.

— Ещё бы, — сказал Чацкий. — Молчалины блаженствуют на свете.

И вышел.

Фамусов бросился к окну и смотрел, как Чацкий садился в карету. Потом повернулся к Софье.

— Ну что? — сказал он растерянно. — Что это было?

Софья не ответила. Она снова стояла у окна и смотрела на Тверской бульвар, и лицо её было спокойно, но уже иным спокойствием — спокойствием человека, который понял наконец, что жизнь — не французский роман, и что это, быть может, не так уж плохо.