Лента контента

Знаете, что общего между вашим терапевтом и величайшим русским драматургом? Оба смотрят на вас с усталым пониманием и знают, что вы сами виноваты в своих проблемах. Антон Павлович Чехов родился 166 лет назад в Таганроге, и с тех пор русская литература так и не оправилась от его диагноза. Он не писал эпических романов о судьбах мира, не громоздил философские трактаты — он просто показывал людей такими, какие они есть. И это оказалось страшнее любого Достоевского.

Пока Толстой искал смысл жизни, а Достоевский копался в тёмных закоулках души, Чехов делал кое-что похуже: он наблюдал. Как врач наблюдает за симптомами, так он фиксировал мелкие трагедии обычных людей — и от этого становилось по-настоящему не по себе. Его персонажи не убивают старушек топором и не бросаются под поезд. Они просто живут, разговаривают о погоде, пьют чай — и медленно умирают от собственной бессмысленности.

Давайте начистоту: Чехов был тем ещё типом. Родился в семье бывшего крепостного, который выбился в лавочники и тиранил домашних. Отец бил детей, заставлял петь в церковном хоре до изнеможения и в итоге разорился и сбежал от кредиторов в Москву. Юный Антоша остался в Таганроге один, доучивался в гимназии, подрабатывал репетиторством — и при этом умудрялся посылать деньги семье. В шестнадцать лет он стал главой семьи. Вот вам и формирование характера.

Медицинский факультет Московского университета Чехов закончил не потому, что мечтал лечить людей. Ему нужна была стабильная профессия, чтобы кормить семью. Литература началась как подработка — юмористические рассказы для журналов под псевдонимами вроде «Антоша Чехонте» или «Человек без селезёнки». Платили копейки, но копейки складывались в рубли. К двадцати пяти годам он был уже известным автором коротких рассказов — и при этом практикующим врачом, который принимал пациентов бесплатно, потому что «неудобно брать деньги с бедных».

А теперь самое интересное. Чехов изобрёл современную драматургию. До него пьесы строились по чётким законам: завязка, конфликт, кульминация, развязка. Герои действовали, злодеи злодействовали, добро побеждало или красиво проигрывало. Чехов посмотрел на это и сказал: «А что, если ничего не будет происходить?» И написал «Чайку».

Премьера «Чайки» в Александринском театре в 1896 году провалилась с таким треском, что Чехов поклялся больше никогда не писать для театра. Публика свистела, актёры путали текст, критики изощрялись в остроумии. Знаете почему? Потому что люди на сцене не делали ничего драматического. Они разговаривали. Страдали молча. Не понимали друг друга. Как в жизни, короче. Зрители ждали действия — а получили зеркало.

Два года спустя Станиславский и Немирович-Данченко поставили «Чайку» в только что созданном Московском Художественном театре. И случилось чудо: публика поняла. Или сделала вид, что поняла, что в случае с искусством одно и то же. МХТ до сих пор носит чайку на своём занавесе — это не просто эмблема, это напоминание о революции, которую Чехов совершил в театре.

«Вишнёвый сад» — последняя пьеса Чехова, написанная за год до смерти. И вот тут начинается настоящий цирк. Чехов написал комедию. Он сам так говорил, он настаивал, он ругался со Станиславским. А Станиславский поставил трагедию. И весь двадцатый век «Вишнёвый сад» играли как реквием по уходящей эпохе, по прекрасной России, которую мы потеряли. Чехов бы в гробу перевернулся, если бы не был кремирован.

Потому что посмотрите на этих персонажей: Раневская проматывает состояние на любовника в Париже, Гаев произносит речи к шкафу, все рыдают над вишнёвым садом — но никто и пальцем не шевелит, чтобы его спасти. Это не трагедия, это фарс. Чехов смеялся над ними, а мы сто лет плачем вместе с ними. Кто тут идиот?

«Три сестры» — ещё один шедевр бездействия. Три образованные женщины мечтают уехать в Москву. Четыре акта они мечтают. В финале они не едут. Всё. Занавес. И это гениально, потому что мы все знаем этих людей. Мы сами эти люди. Мечтаем о переменах, строим планы, обсуждаем их за чаем — и ничего не делаем. Чехов не обвиняет и не жалеет. Он просто показывает.

Туберкулёз убивал его медленно. Он знал свой диагноз — всё-таки врач — но не лечился толком, потому что «неудобно» и «как-нибудь обойдётся». Последние годы провёл в Ялте, подальше от московской сырости. Женился на актрисе Ольге Книппер, которая продолжала играть в Москве, так что виделись они редко. Переписывались много. Письма Чехова — отдельный жанр литературы, ироничный и нежный одновременно.

Умер он в сорок четыре года, в немецком Баденвайлере. По легенде, последними словами были «Ich sterbe» — «Я умираю» по-немецки. Потом выпил шампанского и умер. Красиво, если это правда. Тело привезли в Москву в вагоне для устриц — и это такая чеховская деталь, что хоть рассказ пиши.

Влияние Чехова на мировую литературу невозможно переоценить. Хемингуэй учился у него искусству умолчания — тому, что важнее написанного. Беккет и Ионеско взяли его абсурд повседневности и довели до логического конца. Современные сериалы с их «ничего не происходит, но оторваться невозможно» — это чистый Чехов. Каждый раз, когда вы смотрите диалог, в котором люди говорят одно, а имеют в виду другое — благодарите доктора из Таганрога.

Сто шестьдесят шесть лет прошло, а Чехов всё ещё актуальнее большинства современных авторов. Потому что люди не меняются. Они всё так же мечтают о Москве, не едут туда, пьют чай и жалуются на жизнь. И где-то там, в литературном раю, Антон Павлович смотрит на нас с тем самым усталым пониманием врача, который знает: пациент безнадёжен, но всё равно интересен.