Лента контента

Прошло восемь лет с тех пор, как Лиза Калитина приняла постриг. Фёдор Иванович Лаврецкий доживал свой век в родовом имении, и жизнь его текла тихо, как вода в заросшем пруду. Он почти не выезжал из Лавриков, редко принимал гостей и только изредка, в ясные осенние вечера, выходил на террасу, откуда открывался вид на далёкие поля и тёмную полосу леса на горизонте.

В тот сентябрьский день, о котором пойдёт речь, Лаврецкий сидел в своём кабинете и перебирал старые бумаги. За окном шумел ветер, срывая с лип последние жёлтые листья, и этот шум напоминал ему о чём-то давнем, полузабытом, но властно тревожащем душу.

Старый камердинер Антон, совсем уже дряхлый, но по-прежнему державшийся прямо, вошёл и доложил, что приехал гость — молодой человек, назвавшийся племянником Марьи Дмитриевны Калитиной.

— Проси, — сказал Лаврецкий, откладывая бумаги.

Вошёл молодой человек лет двадцати пяти, стройный, с тонкими чертами лица и тёмными живыми глазами. Что-то неуловимо знакомое почудилось Лаврецкому в его облике, и сердце его сжалось от непонятного предчувствия.

— Позвольте представиться: Дмитрий Леонтьевич Калитин. Сын Леночки, младшей дочери Марьи Дмитриевны, — сказал молодой человек, слегка поклонившись. — Я много слышал о вас от покойной бабушки и давно желал познакомиться.

Лаврецкий встал, пожал ему руку и указал на кресло.

— Садитесь. Марья Дмитриевна... она скончалась?

— Три года назад. Тихо, во сне. До последних дней вспоминала о вас.

Они помолчали. Лаврецкий смотрел на молодого человека и думал о том, как странно переплетаются судьбы людей, как прошлое, казалось бы, навсегда ушедшее, вдруг возвращается в новых лицах, новых голосах.

— Я приехал не только засвидетельствовать вам почтение, — продолжал Дмитрий Леонтьевич. — У меня есть к вам поручение. От тётушки Елизаветы Михайловны.

Лаврецкий вздрогнул. Имя это, произнесённое вслух, впервые за много лет, отозвалось в нём странной болью — не острой, но глубокой, как старая, давно зажившая рана.

— От Лизаветы Михайловны? — переспросил он, стараясь, чтобы голос его звучал ровно.

— Да. Она просила передать вам вот это.

Молодой человек достал из кармана небольшой свёрток, перевязанный простой бечёвкой, и положил его на стол перед Лаврецким.

— Что это?

— Не знаю. Тётушка не сказала. Она только просила, чтобы вы прочли это наедине.

Лаврецкий смотрел на свёрток и не решался к нему прикоснуться. Столько лет он приучал себя не думать о Лизе, не вспоминать о тех нескольких днях счастья, которые судьба подарила ему и тут же отняла. И вот теперь прошлое само пришло к нему в виде этого маленького свёртка.

— Как она? — спросил он наконец.

— Тётушка? — Дмитрий Леонтьевич на мгновение замялся. — Она... она очень изменилась. Постарела, конечно. Но в глазах её — удивительный покой. Я видел её только раз, в монастыре. Она почти не разговаривала со мной, только спросила о вас — живы ли вы, здоровы ли. И передала этот свёрток.

Лаврецкий кивнул. Он хотел расспросить ещё — о монастыре, о её жизни там, о том, счастлива ли она, — но понимал, что этот молодой человек не сможет ответить на его вопросы. Да и нужны ли были ответы?

Они поговорили ещё с полчаса — о делах в губернии, о новых порядках, о реформах. Дмитрий Леонтьевич оказался человеком живого ума, увлечённым хозяйственными преобразованиями. Он много рассказывал о своих планах, о крестьянах, которых он учил грамоте, о школе, которую он открыл в своём имении. Лаврецкий слушал его с грустной улыбкой — когда-то и он был полон таких же надежд.

Когда гость уехал, Лаврецкий долго сидел неподвижно, глядя на свёрток. За окном темнело, ветер стих, и в наступившей тишине слышно было, как тикают старые часы в углу кабинета.

Наконец он решился. Развязал бечёвку, развернул грубую холстину. Внутри лежала тонкая тетрадка в потёртом кожаном переплёте и засушенная веточка сирени.

Сирень. Та самая сирень, что цвела тогда, в саду Калитиных, в тот вечер, когда он впервые понял, что любит Лизу. Он поднёс веточку к лицу — она давно потеряла запах, но ему показалось, что он всё ещё чувствует тот далёкий, нежный аромат.

Он открыл тетрадку. На первой странице почерком Лизы — всё тем же ровным, чётким почерком — было написано:

«Фёдору Ивановичу. Прочтите это, когда меня не станет. Или когда почувствуете, что готовы. Я молюсь за вас каждый день. Е.К.»

Дальше шли записи — короткие, иногда в несколько строк, иногда на целую страницу. Лиза вела этот дневник в первые годы своего монастырского затворничества. Она писала о своих молитвах, о своих сомнениях, о своей борьбе с собой. Она писала о нём.

«15 октября. Сегодня ночью мне снился сад. Я шла по аллее, и вдруг увидела его. Он сидел на скамейке и смотрел на закат. Я хотела подойти, но не смогла сделать ни шагу. Проснулась в слезах. Господи, прости мне эту слабость».

«3 декабря. Матушка игуменья говорит, что я должна забыть всё мирское. Но разве можно забыть то, что составляло всю твою жизнь? Я не жалею о своём выборе. Но я не могу перестать помнить».

«7 марта. Весна. За стенами монастыря, наверное, цветут подснежники. Я думаю о том, цветут ли они в Лавриках. Я думаю о нём. Я всегда думаю о нём».

Лаврецкий читал и чувствовал, как по щекам его текут слёзы — впервые за много лет. Он плакал не от горя, не от сожаления — он плакал от того, что она не забыла его, что все эти годы, когда он думал, что она отреклась от мира и от него, она помнила, она любила.

Последняя запись в тетрадке была датирована пятью годами ранее:

«Я больше не буду писать. Я нашла покой. Но я хочу, чтобы он знал: я не жалею ни о чём. Ни о том, что любила его. Ни о том, что ушла в монастырь. Жизнь моя была бы пуста без этой любви. И жизнь моя была бы невозможна без этого ухода. Он поймёт. Он всегда понимал меня лучше, чем кто-либо».

Лаврецкий закрыл тетрадку и долго сидел в темноте, держа в руках засушенную веточку сирени. За окном взошла луна, и бледный её свет лёг на пол кабинета.

Он думал о том, как странно устроена жизнь. Они не были вместе — но они были связаны. Они не говорили друг с другом — но они понимали друг друга. Они жили в разных мирах — но жили одной любовью.

И впервые за много лет Лаврецкий почувствовал не горечь, не тоску, а что-то похожее на благодарность. Благодарность за то, что эта любовь была в его жизни. За то, что она не умерла. За то, что она будет с ним до конца.

Он встал, подошёл к окну и долго смотрел на тёмный сад, на далёкие звёзды, на тихую осеннюю ночь. Где-то далеко, за сотни вёрст отсюда, в тесной монастырской келье, Лиза, может быть, тоже смотрела на эти звёзды.

— Спасибо, — прошептал он в темноту. — Спасибо за всё.

И ему показалось, что кто-то услышал его слова.