Лента контента

Действие первое

Та же комната, что и двадцать лет назад. Только всё как-то постарело, потускнело. Обои выцвели, мебель обветшала, на стенах те же портреты, но покрытые пылью времени.

Соня сидит за столом, перебирает счета. Ей уже за сорок, волосы с проседью, лицо в мелких морщинах. Но глаза всё те же — добрые, терпеливые.

Входит старая няня Марина.

Марина. Барышня, там письмо привезли. Из самого Петербурга.

Соня (берёт письмо, смотрит на адрес). Странно... Кто бы это мог быть? (Распечатывает, читает, бледнеет.) Боже мой...

Марина. Что такое, голубушка? Нехорошее что?

Соня. Это от дочери Елены Андреевны... От Катеньки. Она пишет, что мать умерла. И просит позволения приехать к нам, в имение, где жила её мать.

Марина. Царствие небесное покойнице. А девочка-то выросла, значит?

Соня. Ей уже двадцать два. Пишет, что хочет увидеть места, о которых так много рассказывала мать. (Опускает письмо.) Двадцать лет прошло...

Марина. Да, милая, время летит. Давно ли, кажется, они уехали — и профессор, и супруга его, — а вот уж и её нет на свете. Так и мы все уйдём.

Соня (тихо). Да, няня. Так и мы все уйдём.

Действие второе

Та же комната, неделю спустя. Вечер. Горят свечи.

Катерина Александровна, молодая женщина, удивительно похожая на свою мать в молодости, стоит у окна.

Соня входит.

Соня. Вы не устали с дороги? Может быть, хотите отдохнуть?

Катерина. Нет, благодарю вас. Мне не спится. Всё кажется странным... Мама так много рассказывала об этом доме, об этих комнатах, о саде... Я словно уже была здесь прежде.

Соня. Ваша матушка была здесь недолго. Всего одно лето.

Катерина. Но это лето изменило всю её жизнь. Она всегда говорила об этом. Здесь она поняла что-то важное о себе, о жизни...

Соня (тихо). Да, то лето многое изменило. Для всех нас.

Катерина. Вы ведь были тогда совсем молоденькой?

Соня. Мне было двадцать четыре. Почти столько же, сколько вам сейчас.

Катерина (подходит ближе). Софья Александровна, я хотела спросить вас... Мама перед смертью просила передать вам кое-что. (Достаёт из сумочки небольшой свёрток.) Вот.

Соня разворачивает свёрток. Там старая фотография — Астров, молодой, красивый — и засушенный цветок.

Катерина. Она сказала, что вы поймёте.

Соня (долго смотрит на фотографию). Михаил Львович... Он умер пять лет назад. Всё пил... Так и не женился, не завёл семьи. Говорили, любил кого-то, да без взаимности.

Катерина. Маме было очень тяжело это узнать.

Соня. А ваш отец? Профессор?

Катерина. Папа пережил маму всего на полгода. Он так и не смог без неё. При всей его сухости, при всём эгоизме — он любил её по-своему.

Пауза.

Соня. Любовь... Странная вещь. Она приносит столько страданий, а мы всё равно не можем без неё.

Действие третье

Сад. День. Те же деревья, только выросшие, раскинувшие широкие кроны.

Соня и Катерина гуляют по аллее.

Катерина. Как здесь красиво... Мама говорила, что здесь самый прекрасный сад в мире.

Соня. Этот сад — дело всей жизни дяди Вани. Он ухаживал за ним до последнего дня.

Катерина. Иван Петрович... Я помню, мама рассказывала о нём. Она говорила, что виновата перед ним.

Соня. Дядя Ваня умер семь лет назад. Тихо, во сне. Знаете, он так и не простил себе тот выстрел в профессора. Хотя не попал, хотя всё обошлось — но он считал себя человеком, способным на убийство. Это его мучило.

Катерина. Какие все были несчастные тогда...

Соня. А разве сейчас люди счастливее? Разве сейчас меньше боли, меньше непонимания, меньше несбывшихся надежд?

Катерина. Не знаю. Я сама несчастна. У меня был жених, я его любила, а он оказался обманщиком, мошенником. Обобрал нашу семью и исчез. Вот почему я здесь — мне некуда больше идти.

Соня (берёт её за руку). Бедная девочка... Оставайтесь здесь, сколько хотите. Этот дом помнит много горя, но он умеет утешать.

Действие четвёртое

Та же комната, что в первом действии. Поздний вечер. Горит лампа.

Соня сидит за столом, работает над счетами. Катерина рядом, помогает ей.

Катерина. Софья Александровна, можно спросить вас о чём-то личном?

Соня. Конечно.

Катерина. Вы никогда не жалели о своей жизни? О том, что остались здесь, в этом имении, что не уехали в город, не вышли замуж?

Соня (откладывает перо, задумывается). Жалела ли я? Когда-то — да. Когда была моложе, когда ещё надеялась на что-то... На любовь, на счастье, на какую-то другую жизнь. Но потом поняла: у каждого свой путь. Мой путь — здесь.

Катерина. Но это так несправедливо! Вы заслуживали большего!

Соня (улыбается). Чего — большего? Любви? Богатства? Славы? Знаете, я много думала об этом за эти годы. И поняла: счастье — не в том, что мы получаем, а в том, что мы отдаём. Я заботилась о дяде Ване до его смерти, я сохранила это имение, я помогла сотням крестьян... Это ли не счастье?

Катерина. Но вы были одиноки...

Соня. Да. Это было тяжело. Особенно зимними вечерами, когда темнеет рано и ветер воет в трубе... Но одиночество учит многому. Учит понимать себя, принимать жизнь такой, какая она есть.

Пауза.

Соня. Знаете, что говорил мне дядя Ваня перед смертью? Он сказал: «Соня, ты одна из нас прожила жизнь правильно. Ты не обманывала себя, не гналась за призраками, не разрушала чужие жизни. Ты просто жила — честно, терпеливо, с любовью». И я подумала тогда: может быть, в этом и есть смысл?

Катерина (со слезами). Софья Александровна...

Соня. Не плачьте, милая. Жизнь не кончена — ни ваша, ни моя. Мы будем работать. Мы будем помогать другим. И когда придёт наш час, мы увидим небо в алмазах, и вся наша жизнь, всё наше страдание превратится в радость... Так я верила двадцать лет назад, так верю и сейчас.

Занавес медленно опускается.

Катерина остаётся в имении. Она становится помощницей Сони, учится вести хозяйство, помогает крестьянам. Две женщины — старая и молодая — находят друг в друге то, чего им так не хватало: Соня обретает дочь, которой у неё никогда не было, а Катерина — мать, которую потеряла.

Имение продолжает жить. Сад цветёт весной, золотится осенью. И когда-нибудь, через много лет, кто-нибудь ещё приедет сюда — искать следы прошлого, пытаться понять тех, кто жил здесь раньше, любил, страдал, надеялся.

Потому что в этом и есть смысл: мы уходим, но что-то остаётся. Наша любовь, наш труд, наша боль — всё это не исчезает бесследно. Всё это живёт в тех, кто приходит после нас.

Прошёл год. Ермолай Алексеевич Лопахин стоял на веранде нового дома, выстроенного на месте старой усадьбы. Дачи вокруг уже были заселены — московские чиновники, отставные военные, молодые адвокаты с семьями. Вишнёвого сада больше не было. На его месте тянулись аккуратные дорожки, белели заборчики, желтели песчаные площадки для крокета.

Он смотрел на это благоустройство и не чувствовал ничего — ни радости, ни торжества. Дело сделано, деньги идут, а на душе такая пустота, точно вместе с вишнями вырубили что-то в нём самом.

— Ермолай Алексеевич! — окликнул его управляющий Яша, вернувшийся из Парижа месяц назад. — Телеграмма из Москвы.

Лопахин взял бумагу, прочёл. Любовь Андреевна извещала, что приезжает на три дня — хочет взглянуть, забрать кое-какие вещи, оставшиеся у соседей.

— Скажи, чтоб комнату приготовили, — сказал он Яше и добавил тише, точно самому себе: — Ту, что с видом на... на дачи.

Яша пожал плечами.

— Все комнаты теперь с видом на дачи, Ермолай Алексеевич.

* * *

Вечером того же дня Лопахин сидел в конторе, разбирая счета. Дело шло превосходно. Дачники платили исправно, земля дорожала, план по застройке второй очереди был утверждён. Через пять лет он станет миллионером. Через десять — может быть, и в дворянство выйдет, купит где-нибудь имение с настоящим гербом над воротами.

Вошёл Епиходов, всё такой же нескладный, с вечным своим невезением.

— Ермолай Алексеевич, там Петя Трофимов приехал.

Лопахин поднял голову.

— Какой Петя? Вечный студент?

— Он самый. Только теперь, говорят, уже не студент. Выгнали из университета за политику.

— Зови.

Трофимов вошёл — худой, обросший, в потёртом пальто, но с теми же горящими глазами, с тем же выражением упрямой веры во что-то, чего Лопахин никогда не мог понять.

— Здравствуйте, Ермолай Алексеевич.

— Здравствуй, Петя. Садись. Чаю?

— Не откажусь.

Они сидели молча, пока Яша приносил самовар. Потом Трофимов заговорил:

— Я слышал, вы здесь всё переделали. Дачи, дорожки, новая жизнь...

— Переделал, — кивнул Лопахин. — А ты что же, осуждаешь?

— Нет. Я понял кое-что за этот год. Вы сделали то, что должно было случиться. Старый мир должен был умереть. Только...

— Только что?

— Только я думал, что на его месте вырастет что-то лучшее. А выросли дачи.

Лопахин усмехнулся.

— А что должно было вырасти, по-твоему? Храм? Университет? Фаланстер?

— Не знаю. Что-то настоящее. Не для денег, не для пользы — для души.

— Для души, — повторил Лопахин. — Знаешь, Петя, я тоже об этом думаю. Каждый вечер выхожу на веранду, смотрю на эти дачи и думаю: зачем? Ну, будут деньги. Ну, много денег. А дальше что? Куплю ещё землю, построю ещё дачи. А потом умру, и всё это достанется... кому? Детей у меня нет. Жены нет. Варю я упустил — уехала с Аней в Харьков, работает в конторе, счастлива, говорят.

Трофимов слушал внимательно.

— Вы любили её?

— Не знаю. Наверное. Только не умел сказать. Всё о деле думал, о саде этом проклятом. А теперь сада нет, и говорить некому.

* * *

Любовь Андреевна приехала через три дня, как и обещала. Постарела, похудела, но держалась прямо, улыбалась той же беспомощной, обезоруживающей улыбкой.

— Ермолай Алексеевич, голубчик! Как вы тут? Как ваши дачи?

— Хорошо, Любовь Андреевна. Приносят доход.

— Вот и славно, вот и славно...

Она ходила по комнатам, трогала стены, смотрела в окна. За окнами не было ничего знакомого — чужие дома, чужие люди, чужие голоса.

— Здесь была детская, — сказала она тихо. — Здесь Гриша... мой мальчик...

— Это новый дом, Любовь Андреевна. Старый я снёс.

— Да, да, конечно. Я знаю.

Она села на стул, точно силы вдруг оставили её.

— Скажите, Ермолай Алексеевич... вы счастливы?

Лопахин помолчал.

— Нет.

— Почему?

— Не знаю. Может, потому что всё, о чём мечтал, сбылось. А когда мечта сбывается, оказывается, что это была не та мечта.

Любовь Андреевна кивнула.

— Я понимаю. Я тоже думала — уеду в Париж, начну новую жизнь. А получилась та же жизнь, только без вишнёвого сада. Без России. Без всего, что было дорого.

— Зачем же вы приехали?

— Попрощаться. По-настоящему. В прошлый раз не успела. Всё было так быстро — торги, сборы, поезд... А теперь хочу постоять там, где был сад. Можно?

Лопахин встал.

— Я провожу вас.

* * *

Они шли между дачами — одинаковыми, аккуратными, с резными наличниками и флюгерами на крышах. На месте старых вишен росли молодые берёзки, посаженные для тени. Дети играли в мяч на лужайке. Где-то пиликала гармошка.

— Вот здесь, — сказал Лопахин. — Здесь был центр сада. Отсюда всё было видно — и дом, и пруд, и дорогу.

Любовь Андреевна остановилась. Закрыла глаза.

— Я слышу, — прошептала она. — Слышу, как они цветут. Белые, бело-розовые... Запах... Вы чувствуете?

— Нет, — сказал Лопахин честно. — Я никогда не чувствовал. Для меня это были просто деревья.

Она открыла глаза.

— Бедный вы, Ермолай Алексеевич. Бедный, бедный... У вас есть всё — деньги, дома, земля. А вишнёвого сада у вас никогда не будет.

— У вас тоже его больше нет.

— Есть. — Она приложила руку к сердцу. — Вот здесь. И никто его не срубит.

Они стояли молча посреди чужого посёлка, два человека из разных миров, на мгновение понявших друг друга.

— Поедемте обратно, — сказал наконец Лопахин. — Холодает.

* * *

Вечером, когда Любовь Андреевна отдыхала, к Лопахину снова пришёл Трофимов.

— Я уезжаю завтра, — сказал он. — В Саратов. Там нужны учителя для воскресных школ.

— Опять бесплатно работать?

— Опять. — Трофимов улыбнулся. — Это моя жизнь, Ермолай Алексеевич. Я не умею иначе.

— А я не умею так. — Лопахин вздохнул. — Слушай, Петя... Возьми деньги. Не для себя — для школы. На книги, на тетради.

Трофимов помотал головой.

— Не могу.

— Гордость?

— Нет. Принцип. Я не беру деньги от эксплуататоров.

— От кого?

— От тех, кто наживается на чужом труде. Извините, Ермолай Алексеевич, но вы именно такой.

Лопахин не обиделся. Он давно перестал обижаться на Трофимова — тот говорил то, что думал, а это редкость.

— Ладно. Тогда просто... удачи тебе, Петя.

— И вам.

Они пожали руки. Трофимов ушёл в темноту, как год назад — без вещей, без денег, с одной только верой в будущее.

* * *

На следующее утро Лопахин провожал Любовь Андреевну на станцию. Поезд уже подходил, паровоз пыхтел, носильщики суетились.

— Прощайте, Ермолай Алексеевич. Спасибо за гостеприимство.

— Прощайте, Любовь Андреевна. Берегите себя.

Она вдруг взяла его руку.

— Вы хороший человек. Я знаю, вы думаете, что погубили наш сад. Но это не так. Мы сами его погубили — своей беспечностью, своим неумением жить. Вы просто... довершили.

— Это не утешает.

— И не должно. — Она поднялась на ступеньку вагона. — Но помните: новый сад можно посадить. Не вишнёвый — другой. Свой собственный. И дождаться, пока он зацветёт.

Поезд тронулся. Лопахин стоял на перроне и смотрел вслед, пока последний вагон не скрылся за поворотом.

Потом он медленно пошёл обратно. Мимо дач, мимо лужаек, мимо молодых берёзок. Остановился на том месте, где вчера стоял с Любовью Андреевной.

— Новый сад, — сказал он вслух. — Свой собственный...

Он не знал, что это будет за сад. Может быть, школа для крестьянских детей. Может быть, больница. Может быть, что-то ещё.

Но он знал одно: дачи приносят деньги. А деньги можно потратить по-разному.

Впервые за год на душе стало легче. Совсем чуть-чуть — как первый, едва заметный запах весны.

Где-то вдалеке раздался звук — точно лопнула струна, замирая и печально. Потом всё стихло.

Но это была уже другая тишина — не мёртвая, а ждущая. Тишина перед началом чего-то нового.

Прошло восемь лет с тех пор, как Лиза Калитина приняла постриг. Фёдор Иванович Лаврецкий доживал свой век в родовом имении, и жизнь его текла тихо, как вода в заросшем пруду. Он почти не выезжал из Лавриков, редко принимал гостей и только изредка, в ясные осенние вечера, выходил на террасу, откуда открывался вид на далёкие поля и тёмную полосу леса на горизонте.

В тот сентябрьский день, о котором пойдёт речь, Лаврецкий сидел в своём кабинете и перебирал старые бумаги. За окном шумел ветер, срывая с лип последние жёлтые листья, и этот шум напоминал ему о чём-то давнем, полузабытом, но властно тревожащем душу.

Старый камердинер Антон, совсем уже дряхлый, но по-прежнему державшийся прямо, вошёл и доложил, что приехал гость — молодой человек, назвавшийся племянником Марьи Дмитриевны Калитиной.

— Проси, — сказал Лаврецкий, откладывая бумаги.

Вошёл молодой человек лет двадцати пяти, стройный, с тонкими чертами лица и тёмными живыми глазами. Что-то неуловимо знакомое почудилось Лаврецкому в его облике, и сердце его сжалось от непонятного предчувствия.

— Позвольте представиться: Дмитрий Леонтьевич Калитин. Сын Леночки, младшей дочери Марьи Дмитриевны, — сказал молодой человек, слегка поклонившись. — Я много слышал о вас от покойной бабушки и давно желал познакомиться.

Лаврецкий встал, пожал ему руку и указал на кресло.

— Садитесь. Марья Дмитриевна... она скончалась?

— Три года назад. Тихо, во сне. До последних дней вспоминала о вас.

Они помолчали. Лаврецкий смотрел на молодого человека и думал о том, как странно переплетаются судьбы людей, как прошлое, казалось бы, навсегда ушедшее, вдруг возвращается в новых лицах, новых голосах.

— Я приехал не только засвидетельствовать вам почтение, — продолжал Дмитрий Леонтьевич. — У меня есть к вам поручение. От тётушки Елизаветы Михайловны.

Лаврецкий вздрогнул. Имя это, произнесённое вслух, впервые за много лет, отозвалось в нём странной болью — не острой, но глубокой, как старая, давно зажившая рана.

— От Лизаветы Михайловны? — переспросил он, стараясь, чтобы голос его звучал ровно.

— Да. Она просила передать вам вот это.

Молодой человек достал из кармана небольшой свёрток, перевязанный простой бечёвкой, и положил его на стол перед Лаврецким.

— Что это?

— Не знаю. Тётушка не сказала. Она только просила, чтобы вы прочли это наедине.

Лаврецкий смотрел на свёрток и не решался к нему прикоснуться. Столько лет он приучал себя не думать о Лизе, не вспоминать о тех нескольких днях счастья, которые судьба подарила ему и тут же отняла. И вот теперь прошлое само пришло к нему в виде этого маленького свёртка.

— Как она? — спросил он наконец.

— Тётушка? — Дмитрий Леонтьевич на мгновение замялся. — Она... она очень изменилась. Постарела, конечно. Но в глазах её — удивительный покой. Я видел её только раз, в монастыре. Она почти не разговаривала со мной, только спросила о вас — живы ли вы, здоровы ли. И передала этот свёрток.

Лаврецкий кивнул. Он хотел расспросить ещё — о монастыре, о её жизни там, о том, счастлива ли она, — но понимал, что этот молодой человек не сможет ответить на его вопросы. Да и нужны ли были ответы?

Они поговорили ещё с полчаса — о делах в губернии, о новых порядках, о реформах. Дмитрий Леонтьевич оказался человеком живого ума, увлечённым хозяйственными преобразованиями. Он много рассказывал о своих планах, о крестьянах, которых он учил грамоте, о школе, которую он открыл в своём имении. Лаврецкий слушал его с грустной улыбкой — когда-то и он был полон таких же надежд.

Когда гость уехал, Лаврецкий долго сидел неподвижно, глядя на свёрток. За окном темнело, ветер стих, и в наступившей тишине слышно было, как тикают старые часы в углу кабинета.

Наконец он решился. Развязал бечёвку, развернул грубую холстину. Внутри лежала тонкая тетрадка в потёртом кожаном переплёте и засушенная веточка сирени.

Сирень. Та самая сирень, что цвела тогда, в саду Калитиных, в тот вечер, когда он впервые понял, что любит Лизу. Он поднёс веточку к лицу — она давно потеряла запах, но ему показалось, что он всё ещё чувствует тот далёкий, нежный аромат.

Он открыл тетрадку. На первой странице почерком Лизы — всё тем же ровным, чётким почерком — было написано:

«Фёдору Ивановичу. Прочтите это, когда меня не станет. Или когда почувствуете, что готовы. Я молюсь за вас каждый день. Е.К.»

Дальше шли записи — короткие, иногда в несколько строк, иногда на целую страницу. Лиза вела этот дневник в первые годы своего монастырского затворничества. Она писала о своих молитвах, о своих сомнениях, о своей борьбе с собой. Она писала о нём.

«15 октября. Сегодня ночью мне снился сад. Я шла по аллее, и вдруг увидела его. Он сидел на скамейке и смотрел на закат. Я хотела подойти, но не смогла сделать ни шагу. Проснулась в слезах. Господи, прости мне эту слабость».

«3 декабря. Матушка игуменья говорит, что я должна забыть всё мирское. Но разве можно забыть то, что составляло всю твою жизнь? Я не жалею о своём выборе. Но я не могу перестать помнить».

«7 марта. Весна. За стенами монастыря, наверное, цветут подснежники. Я думаю о том, цветут ли они в Лавриках. Я думаю о нём. Я всегда думаю о нём».

Лаврецкий читал и чувствовал, как по щекам его текут слёзы — впервые за много лет. Он плакал не от горя, не от сожаления — он плакал от того, что она не забыла его, что все эти годы, когда он думал, что она отреклась от мира и от него, она помнила, она любила.

Последняя запись в тетрадке была датирована пятью годами ранее:

«Я больше не буду писать. Я нашла покой. Но я хочу, чтобы он знал: я не жалею ни о чём. Ни о том, что любила его. Ни о том, что ушла в монастырь. Жизнь моя была бы пуста без этой любви. И жизнь моя была бы невозможна без этого ухода. Он поймёт. Он всегда понимал меня лучше, чем кто-либо».

Лаврецкий закрыл тетрадку и долго сидел в темноте, держа в руках засушенную веточку сирени. За окном взошла луна, и бледный её свет лёг на пол кабинета.

Он думал о том, как странно устроена жизнь. Они не были вместе — но они были связаны. Они не говорили друг с другом — но они понимали друг друга. Они жили в разных мирах — но жили одной любовью.

И впервые за много лет Лаврецкий почувствовал не горечь, не тоску, а что-то похожее на благодарность. Благодарность за то, что эта любовь была в его жизни. За то, что она не умерла. За то, что она будет с ним до конца.

Он встал, подошёл к окну и долго смотрел на тёмный сад, на далёкие звёзды, на тихую осеннюю ночь. Где-то далеко, за сотни вёрст отсюда, в тесной монастырской келье, Лиза, может быть, тоже смотрела на эти звёзды.

— Спасибо, — прошептал он в темноту. — Спасибо за всё.

И ему показалось, что кто-то услышал его слова.