Вишнёвый сад: Год спустя (Акт пятый, который Чехов не написал)

Прошёл год. Ермолай Алексеевич Лопахин стоял на веранде нового дома, выстроенного на месте старой усадьбы. Дачи вокруг уже были заселены — московские чиновники, отставные военные, молодые адвокаты с семьями. Вишнёвого сада больше не было. На его месте тянулись аккуратные дорожки, белели заборчики, желтели песчаные площадки для крокета.

Он смотрел на это благоустройство и не чувствовал ничего — ни радости, ни торжества. Дело сделано, деньги идут, а на душе такая пустота, точно вместе с вишнями вырубили что-то в нём самом.

— Ермолай Алексеевич! — окликнул его управляющий Яша, вернувшийся из Парижа месяц назад. — Телеграмма из Москвы.

Лопахин взял бумагу, прочёл. Любовь Андреевна извещала, что приезжает на три дня — хочет взглянуть, забрать кое-какие вещи, оставшиеся у соседей.

— Скажи, чтоб комнату приготовили, — сказал он Яше и добавил тише, точно самому себе: — Ту, что с видом на... на дачи.

Яша пожал плечами.

— Все комнаты теперь с видом на дачи, Ермолай Алексеевич.

* * *

Вечером того же дня Лопахин сидел в конторе, разбирая счета. Дело шло превосходно. Дачники платили исправно, земля дорожала, план по застройке второй очереди был утверждён. Через пять лет он станет миллионером. Через десять — может быть, и в дворянство выйдет, купит где-нибудь имение с настоящим гербом над воротами.

Вошёл Епиходов, всё такой же нескладный, с вечным своим невезением.

— Ермолай Алексеевич, там Петя Трофимов приехал.

Лопахин поднял голову.

— Какой Петя? Вечный студент?

— Он самый. Только теперь, говорят, уже не студент. Выгнали из университета за политику.

— Зови.

Трофимов вошёл — худой, обросший, в потёртом пальто, но с теми же горящими глазами, с тем же выражением упрямой веры во что-то, чего Лопахин никогда не мог понять.

— Здравствуйте, Ермолай Алексеевич.

— Здравствуй, Петя. Садись. Чаю?

— Не откажусь.

Они сидели молча, пока Яша приносил самовар. Потом Трофимов заговорил:

— Я слышал, вы здесь всё переделали. Дачи, дорожки, новая жизнь...

— Переделал, — кивнул Лопахин. — А ты что же, осуждаешь?

— Нет. Я понял кое-что за этот год. Вы сделали то, что должно было случиться. Старый мир должен был умереть. Только...

— Только что?

— Только я думал, что на его месте вырастет что-то лучшее. А выросли дачи.

Лопахин усмехнулся.

— А что должно было вырасти, по-твоему? Храм? Университет? Фаланстер?

— Не знаю. Что-то настоящее. Не для денег, не для пользы — для души.

— Для души, — повторил Лопахин. — Знаешь, Петя, я тоже об этом думаю. Каждый вечер выхожу на веранду, смотрю на эти дачи и думаю: зачем? Ну, будут деньги. Ну, много денег. А дальше что? Куплю ещё землю, построю ещё дачи. А потом умру, и всё это достанется... кому? Детей у меня нет. Жены нет. Варю я упустил — уехала с Аней в Харьков, работает в конторе, счастлива, говорят.

Трофимов слушал внимательно.

— Вы любили её?

— Не знаю. Наверное. Только не умел сказать. Всё о деле думал, о саде этом проклятом. А теперь сада нет, и говорить некому.

* * *

Любовь Андреевна приехала через три дня, как и обещала. Постарела, похудела, но держалась прямо, улыбалась той же беспомощной, обезоруживающей улыбкой.

— Ермолай Алексеевич, голубчик! Как вы тут? Как ваши дачи?

— Хорошо, Любовь Андреевна. Приносят доход.

— Вот и славно, вот и славно...

Она ходила по комнатам, трогала стены, смотрела в окна. За окнами не было ничего знакомого — чужие дома, чужие люди, чужие голоса.

— Здесь была детская, — сказала она тихо. — Здесь Гриша... мой мальчик...

— Это новый дом, Любовь Андреевна. Старый я снёс.

— Да, да, конечно. Я знаю.

Она села на стул, точно силы вдруг оставили её.

— Скажите, Ермолай Алексеевич... вы счастливы?

Лопахин помолчал.

— Нет.

— Почему?

— Не знаю. Может, потому что всё, о чём мечтал, сбылось. А когда мечта сбывается, оказывается, что это была не та мечта.

Любовь Андреевна кивнула.

— Я понимаю. Я тоже думала — уеду в Париж, начну новую жизнь. А получилась та же жизнь, только без вишнёвого сада. Без России. Без всего, что было дорого.

— Зачем же вы приехали?

— Попрощаться. По-настоящему. В прошлый раз не успела. Всё было так быстро — торги, сборы, поезд... А теперь хочу постоять там, где был сад. Можно?

Лопахин встал.

— Я провожу вас.

* * *

Они шли между дачами — одинаковыми, аккуратными, с резными наличниками и флюгерами на крышах. На месте старых вишен росли молодые берёзки, посаженные для тени. Дети играли в мяч на лужайке. Где-то пиликала гармошка.

— Вот здесь, — сказал Лопахин. — Здесь был центр сада. Отсюда всё было видно — и дом, и пруд, и дорогу.

Любовь Андреевна остановилась. Закрыла глаза.

— Я слышу, — прошептала она. — Слышу, как они цветут. Белые, бело-розовые... Запах... Вы чувствуете?

— Нет, — сказал Лопахин честно. — Я никогда не чувствовал. Для меня это были просто деревья.

Она открыла глаза.

— Бедный вы, Ермолай Алексеевич. Бедный, бедный... У вас есть всё — деньги, дома, земля. А вишнёвого сада у вас никогда не будет.

— У вас тоже его больше нет.

— Есть. — Она приложила руку к сердцу. — Вот здесь. И никто его не срубит.

Они стояли молча посреди чужого посёлка, два человека из разных миров, на мгновение понявших друг друга.

— Поедемте обратно, — сказал наконец Лопахин. — Холодает.

* * *

Вечером, когда Любовь Андреевна отдыхала, к Лопахину снова пришёл Трофимов.

— Я уезжаю завтра, — сказал он. — В Саратов. Там нужны учителя для воскресных школ.

— Опять бесплатно работать?

— Опять. — Трофимов улыбнулся. — Это моя жизнь, Ермолай Алексеевич. Я не умею иначе.

— А я не умею так. — Лопахин вздохнул. — Слушай, Петя... Возьми деньги. Не для себя — для школы. На книги, на тетради.

Трофимов помотал головой.

— Не могу.

— Гордость?

— Нет. Принцип. Я не беру деньги от эксплуататоров.

— От кого?

— От тех, кто наживается на чужом труде. Извините, Ермолай Алексеевич, но вы именно такой.

Лопахин не обиделся. Он давно перестал обижаться на Трофимова — тот говорил то, что думал, а это редкость.

— Ладно. Тогда просто... удачи тебе, Петя.

— И вам.

Они пожали руки. Трофимов ушёл в темноту, как год назад — без вещей, без денег, с одной только верой в будущее.

* * *

На следующее утро Лопахин провожал Любовь Андреевну на станцию. Поезд уже подходил, паровоз пыхтел, носильщики суетились.

— Прощайте, Ермолай Алексеевич. Спасибо за гостеприимство.

— Прощайте, Любовь Андреевна. Берегите себя.

Она вдруг взяла его руку.

— Вы хороший человек. Я знаю, вы думаете, что погубили наш сад. Но это не так. Мы сами его погубили — своей беспечностью, своим неумением жить. Вы просто... довершили.

— Это не утешает.

— И не должно. — Она поднялась на ступеньку вагона. — Но помните: новый сад можно посадить. Не вишнёвый — другой. Свой собственный. И дождаться, пока он зацветёт.

Поезд тронулся. Лопахин стоял на перроне и смотрел вслед, пока последний вагон не скрылся за поворотом.

Потом он медленно пошёл обратно. Мимо дач, мимо лужаек, мимо молодых берёзок. Остановился на том месте, где вчера стоял с Любовью Андреевной.

— Новый сад, — сказал он вслух. — Свой собственный...

Он не знал, что это будет за сад. Может быть, школа для крестьянских детей. Может быть, больница. Может быть, что-то ещё.

Но он знал одно: дачи приносят деньги. А деньги можно потратить по-разному.

Впервые за год на душе стало легче. Совсем чуть-чуть — как первый, едва заметный запах весны.

Где-то вдалеке раздался звук — точно лопнула струна, замирая и печально. Потом всё стихло.

Но это была уже другая тишина — не мёртвая, а ждущая. Тишина перед началом чего-то нового.