Зеркало помнит всех

Антиквар Роман Сечин купил на аукционе старинное трюмо из усадьбы, сгоревшей в тысяча девятьсот восьмом году. Зеркало было в идеальном состоянии — ни единой трещины, ни пятнышка на амальгаме. Странно для вещи, пережившей пожар, но Роман списал это на качество старинного стекла. Мастера тогда знали толк в своём ремесле.

Он поставил трюмо в спальне, у стены напротив кровати. Массивная рама из потемневшего ореха вписалась идеально — будто всегда здесь стояла. Роман лёг спать с приятным чувством удачного приобретения.

В первую ночь он проснулся от того, что свет уличного фонаря упал на зеркало и отразился ему в лицо. Роман поморщился, повернулся — и краем глаза уловил движение в стекле. Его отражение всё ещё смотрело прямо. Потом медленно отвернулось вслед за ним.

Он сел на кровати. Сердце стучало где-то в горле. Посмотрел в зеркало — обычное отражение, повторяет каждый жест. Роман провёл рукой по лицу. Отражение сделало то же самое. Синхронно. Безупречно.

«Показалось», — решил он и снова лёг.

Но на следующий вечер начал наблюдать. Сначала украдкой, потом целенаправленно. Он садился перед зеркалом и делал резкие движения — поворот головы, взмах руки. Отражение следовало безукоризненно. Роман чувствовал себя глупо. Взрослый человек, сорок три года, проверяет зеркало как ребёнок.

Но ночью, когда он уже засыпал, отражение снова запоздало. Он был в том пограничном состоянии между сном и явью, когда тело уже расслаблено, а сознание цепляется за последние обрывки реальности. Роман перевернулся на бок — и увидел, что его отражение в зеркале всё ещё лежит на спине. Секунду. Две. Потом медленно, плавно повернулось.

Роман включил свет. Подошёл к зеркалу вплотную. Обычное отражение. Его лицо, бледное, с тёмными кругами. За спиной — кровать, тумбочка, стена.

Он наклонился ближе. В зеркале он заметил деталь, которой раньше не видел: на амальгаме, в самом углу, была крошечная надпись. Буквы были выцарапаны чем-то острым, изнутри зеркального покрытия. Роман поднёс телефон с фонариком.

«Не стой так близко».

Он отпрянул. Сердце загрохотало. Потом выдохнул. Конечно, это мог написать кто угодно — прежний владелец, реставратор, шутник на аукционе. Роман сфотографировал надпись и вернулся в постель. Не спал до утра.

Утром он позвонил знакомому историку, специалисту по дворянским усадьбам.

— Трюмо из Глебовского поместья? — голос историка стал напряжённым. — Роман, ты уверен?

— Абсолютно. Есть сертификат.

— Там странная история. У Глебовых была дочь, Варвара. Перед пожаром она несколько месяцев не выходила из своей комнаты. Отец говорил — нервная горячка. Но прислуга рассказывала другое. Что Варвара часами сидела перед трюмо и разговаривала со своим отражением. А в последние недели — что отражение отвечало.

— Это байки для туристов, — сказал Роман, но голос дрогнул.

— Может быть. Но трюмо нашли в единственной комнате, которую огонь не тронул. Всё остальное — стены, мебель, потолок — выгорело дотла. А зеркало стояло посреди пепла, без единой царапины.

Роман положил трубку и долго смотрел на трюмо. При дневном свете оно казалось просто красивой старинной вещью. Он подошёл и снова поискал надпись в углу.

Надписи не было.

Он проверил фотографию в телефоне. Снимок был — тёмный угол зеркала, блик от фонарика. Но никаких букв. Просто гладкая амальгама.

Вечером Роман передвинул трюмо в коридор, подальше от спальни. Поужинал, почитал, лёг спать. Ночью проснулся от звука — тихого, ритмичного постукивания. Как будто кто-то стучит костяшками пальцев по стеклу. Звук шёл из коридора.

Он не встал. Натянул одеяло и пролежал без сна, слушая, как стук медленно стихает. Под утро ему показалось, что он слышит дыхание — не своё, чужое, — доносящееся из-за двери.

На третий день Роман решил избавиться от зеркала. Позвонил коллеге-антиквару, предложил за полцены. Тот обрадовался, договорились на вечер.

Роман вернулся домой после обеда и остановился в прихожей. Трюмо стояло в спальне. На прежнем месте, у стены напротив кровати. Он точно помнил, что передвинул его в коридор. Помнил, как тащил — рама была тяжёлая, он ободрал косяк. Роман посмотрел на дверной косяк: свежая царапина на месте. Он передвигал зеркало. Но оно вернулось.

Роман зашёл в спальню. В зеркале отражалась комната — его кровать, его тумбочка, его книги. И он сам, стоящий в дверях.

Но в отражении за его спиной, в глубине коридора, стояла женщина. Высокая, в тёмном платье до пола. Лицо было скрыто тенью. Роман обернулся — коридор пуст. Посмотрел в зеркало — женщина стоит ближе. На два шага ближе, чем секунду назад.

Он попятился. В зеркале женщина двинулась за ним. Не шла — скользила, не касаясь пола. Роман видел, что её ноги не двигаются. Она просто приближалась, как если бы пол тёк под ней.

Роман выбежал из квартиры. Спустился к соседям, попросил помочь вынести зеркало. Сосед Витя, грузный добродушный мужик, пожал плечами и пошёл с ним.

В спальне было пусто. Только зеркало. Витя подошёл, присвистнул:

— Красивая вещь. Зачем выбрасываешь?

— Не вписалось в интерьер.

Они подняли трюмо. Тяжёлое, неудобное. Понесли к двери. Роман шёл спиной вперёд и случайно глянул в стекло.

В зеркале Витя нёс трюмо один. Романа в отражении не было.

Он выронил свой край. Рама грохнулась на пол, но зеркало не разбилось. Даже не треснуло.

— Ты чего? — Витя потёр отбитые пальцы.

— Посмотри в зеркало, — прошептал Роман.

Витя посмотрел.

— Ну, зеркало. Мы с тобой стоим. Что не так?

Роман медленно перевёл взгляд. В стекле он увидел себя и Витю. Обычное отражение. Два мужчины рядом с лежащим на полу трюмо.

Только его отражение улыбалось.

А Роман не улыбался.

Витя ушёл, пообещав вернуться с тележкой. Роман остался один. Он стоял, глядя в зеркало. Его отражение смотрело на него — и лицо отражения медленно менялось. Черты плыли, как акварель под водой. Скулы стали выше, подбородок — острее. Глаза потемнели. Это было уже не его лицо.

Это было лицо женщины.

Она смотрела на него из его собственного отражения. Медленно подняла руку — его правую руку — и приложила ладонь к стеклу изнутри.

Роман стоял, не в силах шевельнуться. Его правая рука поднялась сама — он чувствовал это, но не мог остановить — и легла ладонью на зеркало.

Стекло было тёплым.

В углу зеркала снова появилась надпись. Но теперь она была другой.

«Не стой так близко» — было зачёркнуто.

Под ним, новыми, аккуратными буквами:

«Уже неважно».

Когда вернулся Витя с тележкой, квартира была пуста. Входная дверь распахнута. Зеркало стояло в спальне на прежнем месте. А перед ним на паркете лежали домашние тапочки Романа — аккуратно, носками к стеклу. Как будто тот, кто их носил, шагнул вперёд и исчез.

Витя подошёл к трюмо и заглянул в зеркало. Обычное отражение — он сам, комната, тапочки на полу.

И где-то в глубине стекла, за его плечом, в тёмном коридоре — два силуэта. Мужчина и женщина. Стоят рядом. Смотрят.

Витя моргнул — и силуэты исчезли.

Он вышел из квартиры, закрыл дверь и больше никогда туда не возвращался.

Трюмо из Глебовского поместья стоит в спальне пустой квартиры. Амальгама по-прежнему без единого пятнышка. Иногда, говорят соседи, из-за стены доносится тихий стук — будто кто-то стучит костяшками пальцев по стеклу.

Изнутри.