Лента контента

Пятьдесят четыре года назад умер человек, который лучше всех понимал главную болезнь современности — ожидание. Нет, не того ожидания, когда курьер везёт тебе пиццу. А того экзистенциального, тягучего, когда ты сидишь и ждёшь, что вот-вот начнётся настоящая жизнь. Дино Буццати написал об этом так точно, что спустя полвека после его смерти читать его больно и смешно одновременно.

Давай начистоту: ты знаешь Буццати? Если нет — поздравляю, ты как большинство людей, которые проходят мимо гениев, потому что их фамилии сложно произносить. Итальянец с немецкими корнями, журналист Corriere della Sera, художник, альпинист и человек, который умудрился написать один из самых депрессивных романов двадцатого века, оставаясь при этом невероятно ироничным.

«Татарская пустыня» — вот его главный удар под дых. Молодой офицер Джованни Дрого прибывает в крепость Бастиани на границе с пустыней, откуда якобы однажды придут враги. Спойлер: он проведёт там всю жизнь. Буквально всю. Ожидая битвы, которая случится, когда ему уже будет всё равно. Звучит как твоя работа в опенспейсе? Не случайно. Буццати писал не о крепости — он писал о каждом из нас, кто откладывает жизнь на потом, ждёт идеального момента, правильного времени, подходящих условий.

Самое жуткое в «Татарской пустыне» — это не то, что ничего не происходит. Жуткое — это то, как незаметно проходит время. Буццати гениально показывает, как месяцы становятся годами, годы — десятилетиями, а ты всё ещё ждёшь. Ждёшь повышения, ждёшь любви, ждёшь момента, когда наконец начнёшь заниматься тем, чем всегда хотел. Он написал это в 1940 году, но, чёрт возьми, он написал про 2026-й.

А теперь про его рассказы. «Шестьдесят историй» — это сборник, который читается как сборник снов. Причём не тех красивых снов про полёты, а тех странных, тревожных, после которых просыпаешься с ощущением, что что-то не так с реальностью. Буццати был мастером фантастического реализма задолго до того, как это стало модным благодаря латиноамериканцам. Он брал обыденные ситуации и добавлял туда одну абсурдную деталь — и вдруг вся жизнь оказывалась абсурдной.

Возьми его рассказ «Семь этажей» — человек попадает в санаторий на верхний этаж с лёгким недомоганием. Постепенно его переводят всё ниже и ниже, а на первом этаже — только безнадёжные. Угадай, где он окажется? Это не просто история о болезни — это история о том, как система перемалывает человека, как бюрократия превращает живого человека в статистику. Кафка бы аплодировал, если бы умел выражать эмоции.

Кстати, о Кафке. Буццати всю жизнь отбивался от сравнений с ним. И правильно делал. Кафка — это холодный ужас перед непостижимой системой. Буццати — это тёплый, почти домашний ужас перед тем, как мы сами себя хороним в рутине. Кафка пугает, Буццати — грустно улыбается, понимая, что мы все в одной лодке.

Почему его нужно читать сегодня? Потому что мы живём в эпоху бесконечного ожидания. Ждём выходных, отпуска, пенсии, когда дети вырастут, когда ипотека закончится, когда наступит подходящий момент. Буццати смотрит на нас с той стороны и спрашивает: «А ты уверен, что этот момент вообще существует?» Он не даёт ответов — великие писатели не дают ответов. Они задают вопросы так, что ты потом неделю не можешь уснуть.

И знаешь, что особенно ценно? Буццати не был мрачным затворником. Он работал журналистом, ходил в горы, рисовал картины, жил полной жизнью. Просто он видел изнанку этой жизни — все те моменты, когда мы откладываем счастье на потом, все те крепости на границе пустыни, в которых мы добровольно заточаем себя.

Его проза — это зеркало. Неприятное, честное, показывающее все морщины и седые волосы. Но только посмотрев в такое зеркало, можно что-то изменить. Или хотя бы перестать обманывать себя.

Пятьдесят четыре года без Буццати. А его книги всё ещё актуальнее любых бестселлеров о продуктивности и успешном успехе. Потому что он писал не о том, как жить правильно — он писал о том, как мы на самом деле живём. И это, пожалуй, самый честный подарок, который может сделать писатель своему читателю: не утешение, а правду. Болезненную, некомфортную, но освобождающую.

Так что если ты ещё не читал «Татарскую пустыню» — прочитай. Только не откладывай на потом. Буццати бы оценил эту иронию.

Представьте: вы ищете насекомых в дюнах. Просто так, как хобби. Местные жители зовут переночевать — почему бы нет? А наутро верёвочная лестница, по которой вы спустились в яму к одинокой женщине, исчезает. Всё. Конец. Песок осыпается медленно, неотвратимо — стены ямы нужно расчищать каждую ночь, иначе дом засыплет; женщина объясняет это буднично, как рецепт риса.

Так работает Кобо Абэ. Без предупреждения — и без извинений. 7 марта 1924 года в Токио родился человек, который потратит жизнь на то, чтобы методично разбирать японскую идентичность по косточкам и складывать обратно в совершенно неправильном порядке. Медик по образованию, коммунист по убеждениям в молодости, театральный режиссёр, фотограф, музыкант — и, чёрт возьми, один из главных японских писателей XX века. Биография, которая сама по себе готовый сценарий для фильма.

Он вырос в Маньчжурии — на оккупированных японцами китайских землях. Отец был врачом, семья жила там долго. Потом война, поражение Японии, хаос возвращения — всё это Абэ переварил и превратил в хроническое чувство бездомности. Не метафорической, а самой настоящей: он никогда не мог внятно ответить, откуда он. Японец из Маньчжурии — это как объяснять кому-нибудь, что вы из места, которого больше нет на карте. Возможно, именно отсюда все эти ямы, коробки и безымянные герои без прошлого и без адреса.

В Токийском университете учился на медицинском — и диплом получил, да. Только практиковать не стал: зато написал работу по философии бытия, вступил в Коммунистическую партию Японии в 1951-м и был из неё исключён в 1961-м. За что именно — источники расходятся. Абэ особо не распространялся. Интригующий инсайд, который он унёс с собой в январе 1993-го.

«Женщина в дюнах» вышла в 1962 году. Книга, которая сделала его имя за пределами Японии — и которую до сих пор не перестают читать, переиздавать, экранизировать. Сюжет абсурдный, если пересказывать кратко: учитель попадает в яму и остаётся там навсегда. Но Абэ никогда не писал абсурд ради абсурда. Под песком — и это понимаешь постепенно, медленно, как сам песок просачивается сквозь пальцы — история о том, как человек сначала борется с заточением, потом привыкает, потом... перестаёт хотеть выходить. Вот это-то и жутко. Не яма. Привыкание. Хирощи Тэсигахара снял по роману фильм в 1964-м — Каннский фестиваль, специальный приз жюри. Вы спросите: как вообще снять приличный фильм о том, как мужик лопатой сгребает песок? Когда текст достаточно плотный, экранизация сама находит форму.

«Чужое лицо» — 1964-й. Учёный теряет лицо в результате несчастного случая: шрамы, повязки, социальная изоляция. Он создаёт себе новое лицо — маску, достаточно реалистичную, чтобы обмануть всех. Включая жену. И тут Абэ задаёт вопрос, который до него так в лоб никто не задавал: если лицо — это не ты, то кто тогда ты? Что остаётся? Резюме? Привычки? Родинка на левом колене? Нет ответа. Абэ вообще не давал ответов — это принципиально не его жанр.

«Человек-ящик». 1973-й. Вот здесь он совсем разошёлся. Представьте: человек надевает на голову картонную коробку с прорезью для глаз и начинает жить в ней. По улицам ходит, наблюдает за людьми — они его почти не замечают. Абэ исследовал анонимность за сорок лет до того, как она стала интернет-явлением; честно, я каждый раз вспоминаю эту книгу, видя очередной аккаунт без аватарки, который пишет что-нибудь ядовитое в комментариях. Человек-ящик — это не чудак. Это выбор: исчезнуть из системы идентификации и посмотреть, что будет.

Его сравнивают с Кафкой. Он ненавидел это — или говорил, что ненавидит. «У Кафки метафора остаётся метафорой. У меня — нет», — примерно так он объяснял разницу. Кафка строил кошмар канцелярский, бюрократический. Кошмар Абэ — пространственный: замкнутые места, исчезающие выходы, пространство как инструмент подавления. Разные страхи. Разные ямы.

Ещё театр. Абэ основал собственную труппу — «Абэ-студия» — ставил экспериментальные спектакли, которые японская критика принимала со скрипом. Писал пьесы. Делал радиопостановки. Фотографировал — неплохо. Играл на синтезаторе. Это был человек, которому было мало одной формы для всего, что у него внутри крутилось и не могло найти выход иначе.

Последний роман он так и не дописал. Умер в январе 1993-го — говорят, рукопись лежала на столе. 102 года. Идентичность как конструкт, анонимность как защита и угроза одновременно, человек в системе, которая его перемалывает не со злости, а просто потому что так устроена — это наш разговор, 2026-й год, а не 1962-й. Его книги не устарели ни на страницу; чем дальше, тем точнее попадают.

Закопайте себя в яму. Посмотрите, когда захочется выбраться. А потом — захочется ли вообще. Вот о чём Кобо Абэ.