Лента контента

Прошло пятнадцать лет, и Петербург, казалось, постарел вместе со мной: те же каналы, те же бледные фасады, но краска на них облупилась, а в людях стало больше поспешности и меньше надежды. Я жил все там же, на четвертом этаже у вдовы-немки, и по вечерам выходил к Фонтанке, как будто проверял: не осталось ли где-нибудь на воде отблеска той единственной моей белой ночи.

В начале июня, когда небо снова отказалось темнеть, я остановился у знакомой решетки и вдруг ощутил, что сердце мое, давно привыкшее к ровному одиночеству, забилось по-старому, беспорядочно и почти болезненно. Я даже рассердился на себя: неужели человек может прожить полжизни и не отучиться ждать?

На набережной стояла женщина в темном платке и держала за руку мальчика лет десяти. Мальчик упрямился, тянулся к воде и просил пустить бумажный кораблик, а женщина тихо, почти шепотом, уговаривала его идти домой. В ее голосе слышалась усталость, та самая кроткая усталость, которая не жалуется, потому что давно привыкла терпеть.

Я подошел и, сам не зная зачем, сказал:
— Сударыня, простите... здесь скользко, позвольте, я помогу мальчику спуститься на нижнюю ступень.
Она подняла лицо. Мы оба вздрогнули, как люди, которых разбудили посреди забытого сна.

— Вы... это вы? — сказала она и побледнела.
— Да, Настенька, — ответил я, и имя ее, произнесенное вслух, отозвалось во мне так, будто эти пятнадцать лет были только длинной и темной паузой между двумя ударами сердца.

Мы долго не решались идти рядом, но все же пошли, медленно, вдоль канала, где вода была светла, как непрощенная вина. Она говорила сначала о пустяках, о квартире на Песках, о болезнях сына, о дорогом керосине; наконец, остановилась и прибавила совсем тихо:
— Он умер три года назад. Тот, кого я ждала тогда... Вы помните.
Я молча кивнул. Во мне не поднялась ни радость, ни торжество, и я с удивлением понял, что сердце мое стало старше гордости.

Мальчик, шедший впереди, вдруг обернулся и спросил:
— Мама, это наш знакомый?
— Очень старый знакомый, — сказала она.
— Старый — это хороший? — не унимался он.
Я улыбнулся:
— Иногда старый — это тот, кто помнит дорогу, когда остальные ее забыли.
Мальчик важно кивнул, словно принял меня на службу в свою маленькую семью.

Мы присели на скамью у мостика. Настенька смотрела перед собой и говорила, как на исповеди: что была счастлива недолго, что потом пришли долги, переезды, бессонные ночи у детской кровати; что она не раз хотела написать мне, да стыдилась, будто человек имеет право просить прощения только один раз в жизни. Я слушал ее и думал: вот она, моя минута блаженства, выросла и поседела вместе со мной, и все же не умерла.

— Вы сердитесь на меня? — спросила она.
— Нет.
— Нисколько?
— Я слишком много лет разговаривал с вашей тенью, чтобы сердиться на вас настоящую.
Она закрыла лицо руками, и я впервые увидел, как плачут тихие женщины: без рыданий, почти без слез, но так, что рядом невозможно оставаться прежним.

Когда стало свежо, я проводил их до узкого двора. На прощание Настенька сказала:
— Петр Иванович, приходите к нам по воскресеньям. Мите нужен учитель по русскому. А мне... мне нужно, чтобы кто-нибудь помнил меня не только виноватой.
Я хотел ответить шуткой, но не смог и только поклонился, как кланяются перед святыней и перед утратой.

С тех пор по воскресеньям я читаю Мите Карамзина и басни Крылова, чиню их скрипучую дверь и покупаю по дороге дешевую халву, от которой мальчик приходит в восторг. По вечерам мы втроем сидим у окна; Настенька штопает, Митя рисует корабли, а я смотрю на белеющее небо и думаю, что судьба, должно быть, милосердна хотя бы в одном: она редко возвращает нам счастье тем же лицом, но иногда дает его в другой, более тихой и человеческой форме.

И когда теперь мне вспоминается моя молодость, я уже не спрашиваю, мало ли одной минуты блаженства на целую жизнь. Я знаю другое: если эту минуту не растратить на обиду, она может растянуться на годы и стать не вспышкой, а ровным светом, при котором не страшно стареть.