Лента контента

Остап Бендер очнулся на третий день. Не потому, что хотел — организм решил за него, как это обычно бывает с организмами, которым вспарывают горло тупой бритвой.

Бритва, к слову, была из набора «Золинген», позапрошлогодней партии, уценённая и проданная в Одессе за полтинник. Ипполит Матвеевич, при всех своих аристократических замашках, экономил на средствах убийства. Это и спасло великого комбинатора.

Палата, в которой пришёл в себя Остап, принадлежала Марьино-Рощинской больнице для бедных — заведению настолько бедному, что даже тараканы в нём выглядели недокормленными. На тумбочке стояла жестянка с надписью «Для пожертвований», в которой не было ничего, кроме мухи. Муха тоже выглядела бедной.

— Ну? — спросил Остап у потолка.

Потолок не ответил. Потолок был занят — с него свисал кусок штукатурки, который, судя по всему, раздумывал, стоит ли падать.

Остап потрогал шею. Бинты. Много бинтов. Его замотали, как мумию фараона Тутанхамона, если бы этому фараону полоснули по горлу бывшим уездным предводителем дворянства.

«Киса, — подумал Остап, — Киса, Киса. Какой же вы, Киса, мерзавец».

Мысль эта, впрочем, не была новой. Остап думал её уже давно — примерно с того момента, как Ипполит Матвеевич в поезде украл у него колбасу. Но тогда это было предчувствие, а теперь — диагноз. Окончательный, как сифилис.

Вошла медсестра. Медсестре было лет сорок пять, у неё были руки штангиста и взгляд бухгалтера.

— Вы, что ли, ожили? — спросила она с интонацией, которая не подразумевала ни радости, ни сожаления; чистая констатация факта, как в протоколе.

— Жив, — подтвердил Остап. — И даже голоден. Что само по себе является чудом в учреждении, где мухи жертвуют в копилку.

Медсестра не улыбнулась. За двадцать лет работы она разучилась это делать — не от горя, а от экономии лицевых мышц.

— Вас милиция спрашивала, — сказала она. — Два раза. Протокол составляли. Кто вас порезал-то?

— Друг, — сказал Остап.

— Ишь ты.

— Бывший друг, — уточнил Остап. — Компаньон. Соучредитель концессии. Впрочем, это долгая история, и начинается она с гарнитура мастера Гамбса, а кончается — ну, вы видите чем.

Медсестра видела. За двадцать лет она видела и не такое. Однажды привезли дворника, которого жена ударила самоваром. Самовар был казённый, медный, на четырнадцать персон. Дворник выжил. Самовар — нет.

— Вам записка, — сказала медсестра и положила на тумбочку сложенный вчетверо листок.

Остап развернул его левой рукой (правая не слушалась — она была занята обидой на весь организм в целом). Записка гласила:

«Остап Ибрагимович! Вещи ваши мы сохранили. Шахматы в каптёрке. Ваш зелёный костюм, к сожалению, пришлось списать — весь в крови. Белые штиблеты целы. Денег при вас не обнаружено. С приветом, завхоз Кукушкин.»

Денег не обнаружено. Ну разумеется. Денег не было уже давно. Деньги — все двести тысяч — лежали в новом клубе железнодорожников, превращённые в мрамор, паркет и бронзовые люстры. Деньги стали культурой. И это было, пожалуй, самое обидное из всего, что случилось с Остапом Бендером за тридцать три года его жизни, включая бритву.

Остап откинулся на подушку. Подушка была тощей, как пролетарская идея в изложении уездного лектора.

Он стал думать.

Думал он примерно так:

Пункт первый. Жив. Это хорошо. Из мёртвого состояния труднее осуществлять комбинации. Покойники, как правило, не предприимчивы.

Пункт второй. Гол. Гол, как сокол, как пробка, как новорождённый, как... — тут Остап перебрал все доступные сравнения и не нашёл достаточно голого. Он был голее всех перечисленных, вместе взятых.

Пункт третий. Воробьянинов скрылся. И чёрт бы с ним. Пускай живёт. Пускай стрижёт свою дурацкую бороду (или что у него осталось после того, как он её трижды перекрашивал — сначала в чёрный, потом в зелёный, потом в совсем уж неприличный). Месть — занятие для бедных, а Остап Бендер не собирался оставаться бедным.

Пункт четвёртый.

Нужен план.

План.

Остап закрыл глаза. Из-под закрытых век Москва представлялась ему огромной, сияющей, набитой деньгами, как рождественский гусь яблоками. Москва? Нет. Москва его знала. В Москве его могли вспомнить, опознать, и — что хуже всего — посадить. Может — Тифлис? Может — Одесса, где его помнили слишком хорошо и слишком по-разному? Может — заграница; Рио-де-Жанейро, где все ходят в белых штанах?

Белые штаны.

Идея ударила его, как медный самовар — марьинорощинского дворника. Не в голову. В самую душу — если, конечно, у великого комбинатора была душа; вопрос, который богословы и товарищи из угрозыска оставляли открытым.

Для осуществления идеи нужен был миллион. Один миллион рублей. Цифра красивая, круглая и — что немаловажно — конкретная. Остап любил конкретику. Абстрактные мечтания он оставлял поэтам, философам и членам домкомов.

— Сестра! — крикнул Остап.

Медсестра появилась в дверях с выражением человека, которого зовут в третий раз за смену и которому за это не доплачивают.

— Чего вам?

— Скажите, — проговорил Остап с достоинством, которое трудно сохранять, когда лежишь в казённых подштанниках с перебинтованным горлом, — скажите, милая, сколько стоит билет до Черноморска?

Медсестра посмотрела на него. Потом на тумбочку, где лежала записка завхоза Кукушкина. Потом снова на него.

— У вас, — сказала она, — денег нет.

— Это, — ответил Остап, — вопрос временный. Как и всё в этом мире. Включая ваше выражение лица.

И улыбнулся. Улыбка вышла кривая — мешали бинты и разрезанные мышцы шеи, — но это была улыбка Остапа Бендера, великого комбинатора, сына турецкоподданного, человека, которого не так-то просто зарезать. Бритва Воробьянинова только расчистила поле. Прошлый проект — стулья, бриллианты, этот безумный забег от Старгорода до Москвы — закончился. Закончился бездарно и кроваво. Но закончился.

Начиналось что-то другое.

Что именно, Остап пока не знал, но знал точно: оно будет стоить не меньше миллиона. И на этот раз — без компаньонов. Без предводителей дворянства. Без стульев. Без бритв.

За окном палаты грохотал трамвай. Москва жила, строилась, торговала, перевыполняла, принимала посетителей в новых клубах железнодорожников и не подозревала, что в тринадцатой (ну конечно — тринадцатой!) палате Марьино-Рощинской больницы для бедных лежит человек, который через месяц перевернёт её, как блин на сковородке.

Через неделю он выпишется. Через две — будет в Черноморске. Через месяц...

Но это, как сказали бы в одном хорошем романе, совсем другая история. И она стоит ровно миллион рублей.

Остап Бендер стоял на набережной Ялты и смотрел на море тем задумчивым взглядом, каким смотрят на море люди, только что лишившиеся миллиона рублей вследствие удара по горлу бритвой. Рана зажила, но воспоминание о сокровищах мадам Петуховой ныло где-то в области желудка, куда, по глубокому убеждению великого комбинатора, стекались все печали.

— Лёд тронулся, господа присяжные заседатели, — сказал Остап самому себе, хотя никакого льда в Ялте не было и в помине. — Лёд тронулся, а мы ещё стоим.

Он пощупал шею. Шрам от бритвы Воробьянинова придавал ему, как он полагал, пиратский шарм. Во всяком случае, дамы на набережной посматривали на него с тем интересом, с каким посматривают на молодых людей атлетического сложения, загорелых и без видимых средств к существованию.

Средств, впрочем, у Остапа не было вовсе. В карманах его жёлтых сатиновых штанов лежали: связка ключей от квартиры, которой у него не было, коробка спичек, папироса «Наша марка» и конфета «Барбарис» с прилипшим к ней табаком. Весь этот капитал, включая табак, не дотягивал и до копейки.

Но Остап Бендер не был бы Остапом Бендером, если бы такая мелочь, как полное отсутствие денег, могла привести его в уныние. Уныние было ему так же чуждо, как тигру — вегетарианство.

— Кипучая моя натура, — произнёс он вслух, обращаясь к чайке, которая села на парапет рядом с ним и смотрела на него одним глазом, как на потенциальный источник продовольствия, — жаждет новых приключений. Контора «Рога и копыта» закрыта, Воробьянинов оказался предателем, стулья кончились. Но жизнь продолжается.

Чайка не ответила. Она повертела головой и улетела, очевидно, разочаровавшись в собеседнике, который не мог предложить ей даже корки хлеба.

Остап вздохнул и направился вдоль набережной. Ялта жила своей курортной жизнью. Отдыхающие в белых панамах и полосатых пижамах прогуливались с тем озабоченным видом, с каким люди обычно ходят на работу, как будто отдых — это тяжёлый труд, требующий полного напряжения сил. Мальчишки продавали жареные каштаны. Где-то играл духовой оркестр, исполняя «Дунайские волны» с таким надрывом, словно от этого зависела судьба мировой революции.

Именно в этот момент великий комбинатор увидел нечто, заставившее его остановиться. У входа в санаторий «Красная Ривьера» стоял стул. Это был обыкновенный стул, каких сотни в любом учреждении, но сердце Остапа, закалённое двенадцатью предыдущими стульями, подпрыгнуло.

— Нет, — сказал он себе твёрдо. — Никаких стульев. С этим покончено. Остап Бендер больше не охотник за мебелью.

Но глаза его, помимо воли, уже изучали стул. Стул был старый, с гнутыми ножками, обитый цветным ситцем в розах. Такие стулья делали в мастерской Гамбса.

Остап замер.

— Товарищ Бендер, — сказал он себе строгим голосом, каким председатель месткома обращается к опоздавшему, — имейте совесть. Двенадцать стульев вы уже потрошили, нашли бриллианты, потеряли бриллианты, получили бритвой по горлу. Хватит.

Но ноги уже несли его к стулу. Это было сильнее его. Как алкоголик не может пройти мимо рюмочной, как филателист не может пройти мимо почтового отделения, так Остап Бендер не мог пройти мимо стула работы Гамбса.

Он подошёл ближе. На стуле сидел толстый человек в пенсне и читал газету «Известия». Человек был настолько погружён в чтение, что не заметил бы и землетрясения, не говоря уже о великом комбинаторе.

— Простите, — обратился к нему Остап с обезоруживающей улыбкой, — вы давно сидите на этом стуле?

Толстый человек поднял глаза от газеты и посмотрел на Остапа с тем выражением, которое появляется у людей, когда их спрашивают о чём-нибудь совершенно неожиданном.

— Минут пятнадцать, — ответил он. — А что?

— Ничего, ничего. Просто стул замечательный. Какая работа! Какие ножки! Вы не находите, что ножки — это главное в стуле?

Толстый человек посмотрел на ножки стула, потом на ножки Остапа и не нашёл между ними ничего общего.

— Позвольте представиться, — продолжал Остап, — инженер Брунс. Специалист по мебели. Командирован Мосдревтрестом для инвентаризации мебельного фонда крымских здравниц. Этот стул, если я не ошибаюсь, работы мастера Гамбса?

— Не имею понятия, — ответил толстый. — Стул как стул.

— О, вы жестоко ошибаетесь! — Остап воодушевился. — Это не просто стул. Это произведение искусства. Мастер Гамбс вкладывал в каждый стул частицу своей души. Знаете ли вы, что в своё время мадам Петухова...

Остап осёкся. Имя мадам Петуховой вызвало у него сложные чувства. Он откашлялся и перевёл разговор на другую тему.

— Словом, товарищ, этот стул необходимо обследовать. Для науки. Для Мосдревтреста. Для мебельной промышленности страны в целом.

Толстый человек поднялся с неохотой, какая свойственна толстым людям, которых просят встать.

Остап немедленно перевернул стул. Дно было целое. Никаких тайников. Обивка — самая обыкновенная, без утолщений, без бриллиантов, без каких-либо следов сокровищ мадам Петуховой.

— Разочарование, — пробормотал Остап. — Впрочем, чего я ждал.

Толстый человек забрал свой стул и удалился, бросая на Остапа подозрительные взгляды. Остап остался один.

Он сел на парапет и задумался. Солнце висело над морем, как начищенный медный таз. Пароход «Пестель» входил в порт. Курортники текли по набережной нескончаемым потоком. И каждый из них, думал Остап, несёт в себе по меньшей мере рубль, а иные и по три рубля, а некоторые — даже по десять. Арифметика была на стороне великого комбинатора.

— Нет, — сказал Остап, вставая с парапета, — Остап Бендер не пропадёт. У меня четыреста сравнительно честных способов отъёма денег, и я ещё не использовал триста девяносто девять из них. Вперёд, к новым приключениям!

Он поправил свою капитанскую фуражку, которая, как и всё в его жизни, была приобретена при обстоятельствах, о которых лучше не рассказывать. Шагнул уверенно, широко, как человек, владеющий миром, — или, по крайней мере, твёрдо намеренный завладеть его частью.

В этот момент к нему подошёл маленький человечек с бородкой, в потрёпанном пиджаке и с портфелем, из которого торчали бумаги. Человечек имел вид просителя, а Остап имел вид человека, у которого можно просить. Этого было достаточно, чтобы началась новая история.

— Товарищ, — сказал человечек, — вы не подскажете, где тут контора «Южный берег»?

— Контора? — переспросил Остап, и в глазах его зажёгся тот самый огонёк, который за последний год видели Коробейников, Альхен, ксёндз Кушаковский и многие другие, и который не сулил вопрошающему ничего, кроме расходов. — Контора — это по моей части. Какая именно контора вам нужна?

— «Южный берег». Туристическое бюро. Меня назначили заведующим, а я не могу найти помещения.

Остап посмотрел на человечка, на его портфель, на его бородку, на его пыльные ботинки. Великий комбинатор улыбнулся. Он улыбался всему — и морю, и солнцу, и этому маленькому человечку, который сам пришёл к нему со своей конторой, как кролик приходит к удаву, не подозревая, что обед уже назначен.

— Заведующим? — переспросил Остап. — Какое совпадение! Я — инспектор Крымского курортного управления. Бендер. Остап Ибрагимович. Пойдёмте, я вам всё покажу.

И они пошли. Великий комбинатор и маленький заведующий. Ялта сверкала на солнце. Море шумело. Где-то на набережной оркестр перешёл от «Дунайских волн» к «Славянскому маршу», и музыка неслась над городом, как неслась Русь у другого великого писателя — без ответа, без направления, но с неудержимой силой.

В маленькой пивной на Сретенке сидел человек, которого здесь никто не знал. Он был одет в хороший, хотя и несколько потёртый костюм, и перед ним стояла кружка пива, к которой он не притрагивался уже полчаса.

Человека звали Ипполит Матвеевич Воробьянинов, хотя паспорт, лежавший в его кармане, утверждал обратное. Согласно документу, он был гражданин Михельсон, служащий кооперативной артели «Красный пух», что было, конечно, чистейшей воды липой.

Прошёл год с того страшного дня, когда Ипполит Матвеевич полоснул бритвой по горлу своего компаньона, великого комбинатора Остапа Бендера. Прошёл год, а он до сих пор просыпался по ночам в холодном поту, видя перед собой удивлённые глаза Остапа и слыша его последние слова: «Ки-и-ис-а...»

— Вы позволите?

Ипполит Матвеевич вздрогнул. Перед ним стоял молодой человек приятной наружности, в клетчатом пиджаке и с тросточкой в руке. Что-то неуловимо знакомое было в его лице, в манере держаться, в насмешливом прищуре глаз.

— Присаживайтесь, — пробормотал Воробьянинов, чувствуя, как холодеют руки.

Молодой человек сел, заказал себе пива и некоторое время молча разглядывал своего визави.

— Вы, случайно, не бывший предводитель дворянства? — спросил он наконец, и в голосе его послышались до боли знакомые интонации.

Ипполит Матвеевич побледнел.

— Н-нет... То есть... Вы меня с кем-то путаете...

— Ну что вы, Ипполит Матвеевич, — молодой человек улыбнулся, и улыбка эта была как удар под дых. — Я вас прекрасно помню. Вы приезжали к нам в Старгород, в богадельню. С отцом.

— С каким отцом? — прошептал Воробьянинов, хотя уже всё понял.

— С моим отцом. С Остапом-Сулейманом-Берта-Мария Бендером. Он был моим отцом, хотя сам об этом не знал. Я — результат его мимолётного романа в Миргороде, году этак в девятьсот пятом. Зовут меня Остап Остапович, но для друзей — просто Остап-младший.

Ипполит Матвеевич почувствовал, что сейчас упадёт в обморок. Вот оно, возмездие. Вот оно, наказание за грех.

— Вы... вы знаете? — выдавил он.

— Знаю что? — невинно спросил Остап-младший. — Что папаша скончался от удара бритвой, нанесённого озверевшим предводителем? Знаю. Но не волнуйтесь, Ипполит Матвеевич. Я не собираюсь мстить. Месть — это удел слабых натур. Я же, как и мой покойный родитель, предпочитаю более изящные комбинации.

— Какие комбинации? — Воробьянинов уже ничего не соображал.

— А вот какие. Дело в том, Ипполит Матвеевич, что вы зарезали папашу совершенно напрасно. Бриллианты были не в том стуле.

— Как не в том?!

— А вот так. Не в том. Тёща ваша покойная, мадам Петухова, была дама предусмотрительная. Она спрятала бриллианты не в один стул, а в два. В первый — для отвода глаз. А во второй — настоящие. И этот второй стул, Ипполит Матвеевич, до сих пор стоит в одной ленинградской квартире.

Воробьянинов вцепился в край стола.

— Вы... вы уверены?

— Абсолютно. У меня есть доказательства. Но я один не справлюсь — нужен компаньон. Знающий человек, понимающий толк в мебели. А кто лучше вас разбирается в гамбсовских стульях, Ипполит Матвеевич?

И Остап-младший улыбнулся — той самой улыбкой, которую Воробьянинов помнил слишком хорошо.

— Только, чур, без бритв, — добавил молодой человек. — Договорились?

***

Поезд Москва — Ленинград отходил в одиннадцать вечера. В купе мягкого вагона сидели двое: пожилой лысоватый господин с нервным тиком и молодой человек в клетчатом пиджаке.

— Изложу вам диспозицию, — говорил молодой человек, развалившись на диване. — Стул находится в квартире гражданки Эллочки Щукиной, в девичестве Щукиной, а ныне — товарища Оболенской.

— Людоедка Эллочка! — вырвалось у Ипполита Матвеевича.

— О, вы знакомы? Превосходно. Это упрощает дело. Так вот, гражданка Оболенская-Щукина за эти годы сделала головокружительную карьеру. Она вышла замуж за ответственного работника, развелась, вышла замуж за ещё более ответственного, снова развелась, и теперь живёт одна в пятикомнатной квартире на Невском.

— Но как же стул?..

— А стул она сохранила. Это единственная вещь, которая осталась у неё от первого брака. Она к нему привязана — на этом стуле она когда-то сидела с первым мужем в загсе.

— Сентиментальная особа, — пробормотал Воробьянинов.

— Вы и не представляете, насколько. Её словарный запас, правда, увеличился с тридцати до тридцати трёх слов, но в целом она осталась той же очаровательной дурой, какой была.

Ипполит Матвеевич задумался. Что-то было не так в этой истории. Слишком уж гладко всё выходило. Слишком уж напоминало те комбинации, в которые втягивал его покойный Остап-старший.

— Послушайте, — сказал он, — а вдруг это ловушка? Вдруг вы хотите отомстить мне за отца?

Остап-младший расхохотался.

— Ипполит Матвеевич, вы меня обижаете! Мстить за отца, которого я никогда не видел? За человека, который бросил мою мать беременной и умотал искать своих сокровищ? Нет уж, увольте. Я — практичный человек. Мне нужны бриллианты, а не сантименты.

— Но откуда вы знаете про второй стул?

— Оттуда, — Остап-младший понизил голос. — Моя мать, царствие ей небесное, была прислугой в доме мадам Петуховой. И она видела, как старуха прятала камни. Видела, но молчала — боялась. А перед смертью рассказала мне.

Ипполит Матвеевич молчал. История казалась правдоподобной. Слишком правдоподобной.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим, я вам верю. Но как мы достанем стул?

— Элементарно, Ипполит Матвеевич. Вы придёте к Эллочке, представитесь старым знакомым, и предложите ей обменять стул на новую мебель. Скажете, что этот стул — семейная реликвия, память о покойной тётушке.

— А если она не согласится?

— Согласится. Я уже навёл справки. Эллочка мечтает о новом гарнитуре. А денег у неё нет — последний муж оказался скупердяем.

Поезд тронулся. За окном поплыли огни Москвы.

— Знаете, — вдруг сказал Остап-младший, — отец оставил мне кое-что. Записную книжку. Там много интересного — адреса, имена, схемы комбинаций. И ещё одна фраза, подчёркнутая красным карандашом: «Лёд тронулся, господа присяжные заседатели!» Вы не знаете, что это значит?

Ипполит Матвеевич вздрогнул.

— Знаю, — сказал он глухо. — Это значит, что история повторяется.

***

Через неделю Остап-младший исчез. Исчез вместе со стулом, который они таки выменяли у Эллочки на финский гарнитур «Хельсинки-2». Исчез, оставив Воробьянинову записку:

«Дорогой Ипполит Матвеевич!

Не обижайтесь. Бриллиантов в стуле, конечно, не было — я это знал с самого начала. Но мне нужен был этот стул для одной комбинации, о которой вам лучше не знать.

Считайте это местью за отца. Маленькой, изящной местью — в духе великого комбинатора.

P.S. А бритву вы зря выбросили. Хорошая была бритва.

Ваш Остап-младший (он же Шура Балаганов)».

Ипполит Матвеевич долго сидел, глядя на записку. Потом тихо рассмеялся — впервые за много лет.

— Командор, — прошептал он. — Ты победил.