Лента контента

На дачу — господи! — опять
везут баулы, самовары,
корзины, ведра, тюль, гитары...
Жена командует: «Снимать
вон ту — с балконом! Два рубля?
Нет, дорого. А с клопами — дешевле?
Берем!» — Ну что ж. Моя земля.
Вернее — нет. Но жить тут — лето целое.

Хозяйка — хитрая — в платке —
кивает, крестится, вздыхает:
«Клопов немного... Но какой
уклад дачный обойдется без клопов?»
Резонно. Не поспоришь.

Сосед — статейный человек —
здоровается через забор.
Пишет в газету о пользе ягод.
Малину ворует. Каждый вечер.
Я видел. Но молчу. Зачем?
Пускай. Все равно — кислая.

А дети — боже мой — орут.
Качели скрипнули — и набок.
«Сережа, дай сестре лопату!»
«Не дам!» — И вот полсада в плаче,
в песке, в варенье, в катастрофе.

Я — на крыльце. С газетой. С мухой.
Муха — жирная — кружит
над абрикосовым вареньем.
Я тоже кружу. Внутри. Бесшумно.

К вечеру выяснится: крыша
течет. В подвале — лужа. Мышь
сожрала свечи. Дождь — как из ведра.
И дачная идиллия — ну да —
окажется идиллией для мух.

...К осени сбежим обратно.
В Петербург. В контору. В дым.
И будем врать знакомым: «Чудно
жилось на даче! Рай! Покой!»

Вранье. Конечно, вранье.
Но врать — единственное, что
выходит у нас — безупречно.

Дачный философ

На даче мухи. На даче — скука.
Жена варит крыжовник — третий день.
Сосед стучит. Собака лает. Внука
Привозят в воскресенье — вот же лень

Вставать к восьми, встречать на полустанке,
Нести подарки, яблоки, бидон...
А внук — орёт. Он хочет на «качанке».
Качанки нет. Есть только старый клён

И гамак — рваный, впрочем, как и нервы.
Я лёг в него. Качаюсь. Я — мудрец.
Мне сорок семь, и я — как те консервы,
Что бабка закатала: мой конец

Не скоро, но предрешен — в погребе, на полке,
В пыли, в забвении — стоять и ждать,
Когда откроют. Или — не откроют. Толку
От этих мыслей — никакого. Спать.

Но мухи! Мухи не дают покоя.
Они жужжат — философски, упрямо,
Как будто знают что-то роковое
О жизни, смерти — и крыжовенном варенье мамы.

Жена кричит: «Обед!» Иду. Плетусь.
Щи. Каша. Компот — конечно, из крыжовника.
Я ем. Молчу. Немножечко — боюсь.
Чего? Да так. Осеннего шиповника,

Который покраснеет — значит, осень,
А осень — значит, в город, в кабинет,
В присутствие, где скоро — сорок восемь.
А после — пятьдесят. А после — нет.

Ну, то есть — будет что-то. Юбилей.
Потом — подагра. Кресло. Плед. Микстура.
Потом — крыжовник. Только — без идей.
И муха на стекле. Литература.

Я на даче. Я жив. Я ем крыжовник.
И это, в общем, — счастье. Если вдуматься.
А если не вдумываться — просто полдник.
Налей ещё компоту. И — не хмуриться.