Лента контента

Прошло ровно три года с того удивительного происшествия, о котором говорил весь Петербург, а потом благополучно забыл, как забывают всё странное и необъяснимое. Майор Ковалёв женился, получил чин статского советника и, казалось, совершенно оправился от пережитого потрясения.

Но в одно прекрасное утро, когда Ковалёв, по обыкновению, подошёл к зеркалу, чтобы осмотреть прыщик, вскочивший накануне на носу, — носа на месте не оказалось. Опять!

— Чёрт знает что такое! — воскликнул Ковалёв, хватаясь за то место, где ещё вчера красовался вполне приличный, даже можно сказать, представительный нос. — Это уже ни в какие ворота не лезет!

Он позвал жену. Софья Павловна, урождённая Подточина (да-да, та самая штаб-офицерша, чью дочь он когда-то отверг!), вошла в спальню и, увидев мужа, упала в обморок. Это было весьма некстати, потому что прислуга тоже лежала в обмороке, а лакей Митька куда-то провалился ещё с вечера.

— Софья Павловна! Софья Павловна! — кричал Ковалёв, брызгая на жену водой из графина. — Очнитесь! Это всего лишь нос! То есть отсутствие носа! То есть... чёрт побери, я сам не знаю, что это!

Софья Павловна открыла глаза, снова посмотрела на мужа и снова закрыла глаза. Обморок продолжался.

Ковалёв схватил шляпу, обмотал лицо шарфом и выскочил на улицу. План его был прост: найти нос, пока тот не натворил бед. В прошлый раз нос, как известно, дослужился до статского советника и едва не уехал в Ригу по чужому паспорту. Кто знает, до чего он додумается теперь?

— Извозчик! — закричал Ковалёв.

— Куда изволите?

— В... — Ковалёв задумался. Куда едет нос, достигший определённого положения в обществе? — В Английский клуб!

Извозчик странно посмотрел на закутанного господина, но повёз. В Петербурге и не такое видали.

В Английском клубе носа не оказалось. Зато оказался поручик Пирогов, который, увидев Ковалёва, страшно побледнел.

— Платон Кузьмич! — прошептал он. — Вы ли это? Но я только что видел вас на Невском, в карете, и вы мне даже не поклонились!

— Не я это был, — мрачно ответил Ковалёв. — То есть не совсем я. То есть это был мой нос.

— Ваш... нос?

— Именно. Давняя история, не хочу вдаваться в подробности. Куда поехала карета?

— К Аничкову мосту, кажется. Но, Платон Кузьмич, как же это...

Но Ковалёв уже бежал к выходу.

У Аничкова моста он нос и настиг. Тот стоял у парапета и задумчиво смотрел на коней Клодта. Одет нос был щегольски — во фрак новейшего покроя, с орденом на груди. Орден, как успел заметить Ковалёв, был выше его собственного чином.

— Милостивый государь! — начал Ковалёв, стараясь говорить твёрдо. — Не соблаговолите ли вы объяснить...

Нос обернулся. У него, разумеется, не было глаз — где им быть на носу? — но Ковалёв явственно почувствовал на себе взгляд, полный холодного презрения.

— С кем имею честь? — осведомился нос.

— Как с кем? Я ваш... то есть вы мой... то есть мы с вами составляем одно целое!

— Вы, верно, изволите шутить, — сказал нос и сделал движение, чтобы уйти.

— Постойте! — Ковалёв схватил его за рукав. — В прошлый раз вы уже исчезали, и мне стоило огромных трудов вернуть вас на место! Я не намерен снова проходить через весь этот кошмар!

Нос высвободил рукав.

— В прошлый раз, милостивый государь, я был молод и неопытен. Теперь же я достиг такого положения, при котором возвращение на ваше лицо представляется мне... как бы это выразить... мезальянсом.

— Мезальянсом?! — задохнулся Ковалёв.

— Именно. Вы, сударь, всего лишь статский советник. Я же, как видите... — нос горделиво указал на орден, — я же достиг несколько больших высот.

— Но это мой орден! — взвизгнул Ковалёв. — Это я его получил! Это я служил, старался, подписывал бумаги!

— Вы? — нос издал звук, отдалённо напоминающий смех. — Позвольте, сударь, но кто нюхал табак на приёмах у генерала? Кто чуял, откуда дует ветер при назначениях? Кто, наконец, умел держать нос по ветру, когда это требовалось? Вы? Или я?

Ковалёв открыл рот и не нашёлся что ответить.

— То-то же, — удовлетворённо сказал нос. — А теперь, если позволите, у меня аудиенция.

И он действительно ушёл. Сел в карету, которая стояла неподалёку, и уехал. Кучер даже не обернулся — видно, привык.

Ковалёв остался на мосту один, без носа, без ордена и без всякого понимания того, как ему теперь жить.

— Эй, барин! — окликнул его городовой. — Что стоим? Проход загораживаем!

— Я... — начал Ковалёв и осёкся. Как объяснить городовому, что от него только что ушёл собственный нос? — Я просто... задумался.

— Задумываться на мосту не положено, — строго сказал городовой. — Для этого скамейки есть.

Ковалёв побрёл домой. Софья Павловна уже пришла в себя и встретила его потоком слёз и упрёков.

— Я так и знала! — рыдала она. — Маменька говорила, что ты ненормальный! Маменька предупреждала!

— При чём тут маменька? — устало спросил Ковалёв.

— При том! Нормальные люди носы не теряют! Это всё твои грехи, Платон! Твои бесчисленные грехи!

Ковалёв хотел возразить, что носы теряют как раз вполне нормальные люди, потому что ненормальные свои носы, как правило, крепко держат при себе, — но не стал. Какой смысл спорить с женщиной?

Три дня он просидел дома, не показываясь на службе. На четвёртый день пришла записка от носа. Записка была краткой:

«Милостивый государь Платон Кузьмич!

Сим уведомляю Вас, что я отбываю в Париж для продолжения карьеры. Не трудитесь искать меня. Орден оставляю себе, ибо заслужил его по справедливости.

С совершенным почтением,
Н.»

Ковалёв перечитал записку дважды. Потом трижды. Потом скомкал и швырнул в угол.

— В Париж! — прошептал он. — Мой нос едет в Париж! А я? Я остаюсь здесь, без носа, без ордена, без будущего!

Он подошёл к зеркалу и посмотрел на своё отражение. На том месте, где раньше был нос, теперь красовалась гладкая, розовая площадка — как будто носа никогда и не было.

— Может, и к лучшему, — вдруг сказал Ковалёв вслух. — Может, и к лучшему.

И, что удивительно, с этого дня дела его пошли в гору. Без носа оказалось даже удобнее: не нужно было совать его куда не следует, не нужно было вешать, не нужно было задирать перед подчинёнными. Коллеги перестали его бояться, начальство — подозревать, а жена — пилить.

Через год Ковалёв получил новый орден — уже без помощи носа. Через два — повышение. Через три — его портрет повесили в присутствии, и никто не заметил, что на портрете чего-то не хватает.

А нос? Нос, говорят, сделал блестящую карьеру в Париже, женился на богатой вдове и до сих пор нюхает самый дорогой табак в самых лучших домах.

Но это уже совсем другая история.

Маточка, Варенька, голубчик мой! Пишу вам это письмо, хотя знаю, что вы уже далеко — уехали с господином Быковым в его имение, и почтовая карета увезла вас от меня навсегда. Но я всё равно пишу, потому что иначе не могу — рука сама тянется к перу, и слова льются на бумагу, как слёзы на подушку.

Сегодня утром я проснулся и первым делом посмотрел в угол — туда, где стояла ваша шляпка, та самая, с голубой лентой. Угол был пуст. И тогда я вспомнил, что вас больше нет, и сердце моё сжалось так, что я думал — вот она, смерть моя пришла.

Но смерть не пришла, маточка. Она никогда не приходит, когда её зовёшь. Она приходит тогда, когда ты цепляешься за жизнь, когда у тебя есть кто-то, ради кого хочется жить. А когда жить незачем — она отворачивается и уходит, презрительно усмехаясь.

Вчера я был на службе. Его превосходительство изволили заметить, что я бледен. «Макар Алексеевич, — сказали они, — вы нездоровы?» И я ответил: «Никак нет, ваше превосходительство, здоров-с, совершенно здоров-с». А сам чуть не заплакал от этой неожиданной доброты. Подумать только — его превосходительство обратили внимание на такую мелкую сошку, как я! Но потом подумал: а ведь и вы, маточка, обращали на меня внимание. Вы, такая молодая, такая прекрасная, такая достойная лучшей участи — вы читали мои глупые письма, вы отвечали на них, вы дарили мне свои улыбки.

Знаете, Варенька, я ведь понимаю, почему вы вышли за Быкова. Вы сделали это не от любви — какая там любовь к этому грубияну! — а от безысходности. Вы хотели спасти себя от нищеты, от позора, от той страшной судьбы, которая ждёт бедных девушек в нашем жестоком городе. И я не виню вас. Я виню только себя — за то, что не смог дать вам ничего, кроме своей любви. А что такое любовь бедного чиновника? Дым, маточка, один дым.

Сегодня я получил жалованье и первым делом пошёл к Федоре — узнать, не осталось ли от вас чего-нибудь. Она отдала мне вашу последнюю записку — ту, которую вы не успели дописать. Там было всего несколько слов: «Макар Алексеевич, милый мой...» — и дальше пятно, будто капля упала на бумагу. Слеза ли это была, маточка? Скажите, плакали ли вы, когда писали мне в последний раз?

Я целый час сидел и смотрел на эту записку. Потом прижал её к губам. Потом спрятал в нагрудный карман, поближе к сердцу. Там она теперь и лежит — ваше недописанное послание, как недописанная жизнь моя.

Вчера вечером я проходил мимо вашего бывшего окна. Там теперь живёт какой-то чиновник из сената — молодой, румяный, с бакенбардами. Он стоял у окна и курил трубку, а рядом с ним была женщина — должно быть, жена его — и они смеялись чему-то. И я подумал: а ведь и мы с вами, маточка, могли бы так стоять у окна и смеяться. Если бы... если бы я был не Макар Девушкин, а кто-нибудь другой. Богатый, знатный, достойный вас.

Но я — это я. Бедный чиновник, старый, одинокий, никому не нужный. У меня нет ничего, кроме моего вицмундира да перочинного ножика, которым я чиню перья. Да ещё есть любовь к вам, Варенька, — но кому она нужна теперь?

Письмо это я не отправлю. Куда мне его слать? Я не знаю адреса имения Быкова. Да если бы и знал — разве посмел бы я писать вам теперь, когда вы замужняя дама? Это было бы неприлично, невозможно, немыслимо. Но я всё равно пишу — просто так, для себя, чтобы хоть как-то заглушить эту боль, которая грызёт меня изнутри, как червь грызёт яблоко.

Федора сказала мне сегодня: «Что же вы так убиваетесь, Макар Алексеевич? Девица вышла замуж — честь по чести, как у людей. Радоваться надо, а не плакать». И я ответил ей: «Радуюсь, Федора Карловна, радуюсь». А сам едва сдержал слёзы.

Радоваться! Чему мне радоваться, когда единственный свет в моей жизни погас? Чему мне радоваться, когда та, ради которой я вставал по утрам, ради которой надевал свой вицмундир и шёл на службу, ради которой терпел насмешки Ратазяева и презрение начальства — эта та уехала с человеком, который её не любит и не понимает?

Маточка, я ведь знаю Быкова. Он приезжал к вам когда-то, давно, ещё при жизни вашей матушки. Я видел, как он смотрел на вас — не с любовью, а с расчётом, как купец смотрит на товар. Он хотел вас купить тогда — и вот теперь купил. Только цена изменилась: тогда вы стоили дорого, а теперь... простите меня, маточка, за эти жестокие слова, но теперь вы достались ему почти даром.

А ведь вы бесценны! Вы дороже всех сокровищ мира! Одна ваша улыбка стоит больше, чем все имения Быкова вместе взятые. Но кто это понимает? Только я, бедный Макар Девушкин, который не может дать вам ничего, кроме своего изношенного сердца.

Сегодня ночью мне снился сон. Будто я богат — у меня карета, дом в три этажа, слуги в ливреях. И вы рядом со мной, Варенька, в белом платье, с цветами в волосах. Мы едем куда-то, и вы смеётесь, и держите меня за руку, и говорите: «Макар Алексеевич, какой вы добрый! Какой вы милый!» А потом я проснулся — и увидел свою каморку, свой продавленный диван, свои дырявые сапоги у двери. И понял, что сон — это только сон, а явь — это то, что есть: нищета, одиночество, безнадёжность.

Варварушка, голубушка моя, ангел мой! Будьте счастливы с Быковым. Я знаю, что это невозможно — но будьте. Постарайтесь найти что-нибудь хорошее в этом человеке. Может быть, он переменится, когда увидит вашу доброту, вашу кротость, вашу красоту. Может быть, он полюбит вас — как можно не полюбить такое сокровище?

А обо мне не думайте. Я как-нибудь перебьюсь. Буду ходить на службу, переписывать бумаги, кланяться начальству. Буду пить чай у Федоры по воскресеньям и слушать её рассказы о вас. Буду смотреть на ваше бывшее окно и вспоминать, как когда-то там мелькал ваш милый силуэт.

Вот только цветы на вашем окне завяли. Я заметил это сегодня — те самые герани, которые вы так любили. Новые жильцы, видно, не поливают их. И мне захотелось крикнуть им: «Что же вы делаете, бессердечные люди! Это же её цветы! Варенькины цветы!» Но я промолчал. Что толку кричать?

Письмо это я спрячу в свой сундук, к остальным вашим письмам. Иногда, по вечерам, когда станет совсем тяжко, я буду доставать их и перечитывать. И мне будет казаться, что вы рядом, что вы говорите со мной, что вы не уехали.

Прощайте, маточка. Прощайте навеки. Ваш до гроба и после гроба

Макар Девушкин.

P.S. Сейчас перечитал письмо и ужаснулся: сколько в нём жалоб, сколько стенаний! Вы подумаете: вот несносный старик, вечно ноет! А я ведь хотел написать вам что-нибудь весёлое, бодрое, ободряющее. Но не получилось. Простите меня, маточка. Я такой, какой есть — бедный, слабый, жалкий. Но любящий вас больше жизни.

P.P.S. Герани я всё-таки попросил у новых жильцов. Они отдали — всё равно, говорят, выбрасывать собирались. Теперь эти цветы стоят у меня на окне. Я буду поливать их и думать о вас. Это всё, что мне осталось, маточка. Это всё.