Лента контента

Письмо от 3 сентября 17** года

Дорогая Маргарет!

Я продолжаю писать тебе, хотя уже не уверен, что эти строки когда-нибудь достигнут Англии. Корабль поворачивает на юг. Команда ликует — они возвращаются домой, к жёнам, к пивным кружкам, к простой жизни, в которой мёртвые не встают и не разговаривают. Мне бы их спокойствие.

Тело Франкенштейна мы опустили в море сегодня на рассвете. Я сам зашил его в парусину — руки тряслись, игла входила криво, и матрос Хопкинс, глядя на мою работу, хмыкнул. Пусть хмыкает. Я не стал произносить молитву. Какую молитву читать над человеком, который сотворил жизнь из мёртвой плоти? Тело скользнуло за борт почти беззвучно; лёд расступился ровно настолько, чтобы принять его, и сомкнулся снова. Двадцать секунд — и от Виктора Франкенштейна не осталось ничего, кроме ряби на чёрной воде.

Нет. Осталось кое-что ещё.

В его каюте — я туда заходил трижды за день, каждый раз убеждая себя, что в последний, — я обнаружил тетрадь. Не ту, по которой он рассказывал мне свою историю. Другую. Маленькую, в кожаном переплёте, с обгоревшим углом; страницы пахли чем-то кислым, аптечным. Химикаты. Или страх — кто знает, может, страх тоже имеет запах.

Я не стал её открывать. Пока не стал.

***

Письмо от 7 сентября

Маргарет, я лгал тебе. Я открыл тетрадь в тот же вечер.

Там — формулы. Рисунки. Схемы гальванических аппаратов, каких я не видел ни в одном научном журнале, а я, смею думать, читал их достаточно. На полях — почерк Франкенштейна, этот мелкий нервный почерк, буквы скачут, будто писавший торопился или боялся, что его застанут. Рядом с чертежом человеческого торса — пометка: «Ошибка в седьмом позвонке. Исправить. Не допустить повторно». И ниже, другими чернилами, более свежими: «Зачем я это записываю? Уничтожить».

Но он не уничтожил.

Я просидел над тетрадью до четырёх утра. Свеча догорела, я зажёг другую. Пальцы замёрзли — в каюте холод собачий, а камбуз погас часа два назад, — но я не мог остановиться. Маргарет, это... Нет, я не буду описывать подробности. Ты не должна этого знать. Никто не должен.

Скажу лишь одно: Франкенштейн не солгал мне. Он действительно создал живое существо. Но в тетради описан не один эксперимент.

А три.

***

Письмо от 12 сентября

Дорогая сестра!

Мы миновали семидесятую параллель. Льды отступают. Воздух потеплел — если это можно назвать теплом; по крайней мере, борода перестала покрываться инеем к обеду. Матросы повеселели. Хопкинс поёт по вечерам — у него противный тенор, но команде нравится.

Я не пою.

Четвёртую ночь подряд мне снится одно и то же: ледяная равнина, чёрное небо без звёзд, и вдали — огонь. Костёр. Огромный, в полнеба. Я иду к нему по льду, и лёд трещит под ногами, но я почему-то знаю, что не провалюсь. Подхожу ближе. У костра — фигура. Та самая. Жёлтая кожа, обтягивающая мышцы; глаза — мутные, водянистые, но живые; живые так, как не бывают живы глаза у людей. Существо сидит, обхватив колени руками, и смотрит в огонь. Оно не горит.

Я просыпаюсь мокрый, с бешеным сердцем.

***

Письмо от 18 сентября

Маргарет.

Сегодня случилось нечто, от чего у меня до сих пор дрожат руки — я пишу, прижимая левую к столу, иначе строчки расползаются.

На рассвете впередсмотрящий заметил на льдине предмет. Мы подошли ближе. Льдина была невелика — саженей шесть в поперечнике, — и на ней лежали остатки костра. Обугленные брёвна, зола, оплавленный лёд по краям. Зола была холодной. Но вот что заставило меня схватиться за поручень: рядом с кострищем — следы. Большие, босые, вдавленные в лёд с такой силой, что я видел оттиски каждого пальца.

След вёл к краю льдины.

И обрывался.

Лейтенант Грей, человек трезвый и не склонный к фантазиям, предположил, что некий туземец — он так и сказал, «туземец», хотя какие, к дьяволу, туземцы в Арктике? — развёл костёр и спрыгнул в воду. Команда согласилась. Я промолчал.

Он не умер, Маргарет. Существо Франкенштейна не сгорело на погребальном костре. Оно ушло.

Куда?

***

Письмо от 25 сентября

Прости, что не писал неделю. Был болен — или думал, что болен. Жар, озноб, странная ломота в костях. Корабельный врач, старина Мюррей, осмотрел меня и пожал плечами: «Переутомление, капитан. И, возможно, плохая солонина». Солонина действительно отвратительная. Но дело, конечно, не в ней.

Я перечитал тетрадь. Всю. Дважды.

Третий эксперимент — Маргарет, мне стыдно признаваться, но я должен кому-то сказать, иначе сойду с ума. Третий эксперимент Франкенштейн описывает как «незавершённый». Он начал создавать подругу для своего создания — помнишь, я рассказывал тебе об этом? — и уничтожил её. Но в тетради, в самом конце, на странице, заляпанной чем-то бурым (кровью? реактивом?), есть запись от ноября прошлого года. Всего три строки:

«Я понял, в чём была ошибка. Не в материале. Не в гальваническом токе. Ошибка в том, что я хотел создать слугу. Нужно было создать равного».

И ниже — зачёркнуто, но я разобрал:

«Бог создал человека по своему подобию. Я же создал чудовище по своему страху».

***

Письмо от 2 октября

Мы в виду Шпицбергена. Через неделю — Норвегия. Через три — Англия.

Тетрадь лежит в моём сундуке, под двойным замком. Я решил. Я отвезу её в Лондон. Покажу... кому? Дэви? Он поймёт химию, но не поймёт ужаса. Кольриджу? Тот напишет поэму и назовёт это вымыслом. Тебе? Ты перекрестишься и скажешь, чтобы я бросил её в камин.

Может, ты и права будешь.

А может — нет.

Вчера ночью, Маргарет, я вышел на палубу. Небо было ясное, ледяные звёзды пересыпались, как соль на чёрной скатерти. Я стоял у борта и смотрел на воду. Тёмная, маслянистая, она колыхалась лениво; изредка вспыхивал фосфорический блеск — планктон, объяснил бы Мюррей, — и гас. И вдруг мне показалось, что там, внизу, в этой чернильной глубине, что-то движется. Что-то большое, длинное, бледное. Я перегнулся через борт.

Ничего.

Разумеется, ничего. Блик от луны. Медуза. Моё собственное воображение, разъеденное бессонницей и тетрадью Франкенштейна.

Но я стоял и смотрел ещё минут двадцать. Или час. На палубе было так тихо, что я слышал, как скрипит такелаж и где-то внизу, в трюме, пищит крыса. Ветер утих. Море застыло. И в этой тишине мне почудился звук — негромкий, утробный, похожий на стон. Или на дыхание. Или — нет, это безумие, я знаю, — на плач.

Тварь Франкенштейна плакала. Где-то там, в ледяной темноте. Одна.

Я ушёл в каюту. Лёг. Не заснул до рассвета.

***

Письмо от 9 октября, Тромсё, Норвегия

Дорогая Маргарет!

Мы пришвартовались вчера вечером. Город маленький, деревянный, пахнет рыбой и дёгтем. Матросы разбежались по тавернам. Хопкинс напился в первый же час и подрался с каким-то норвежцем — что-то не поделили, кажется, женщину или селёдку, впрочем, здесь одно от другого отличается не сильно.

Я остался на корабле.

Сижу в каюте, передо мной — тетрадь. Рядом — свеча, бутылка скверного бренди (взял у Мюррея в долг) и чистый лист бумаги. Я хочу записать всё, что узнал, пока помню. Пока могу отличить — что было на самом деле, а что мне привиделось в арктическом бреду.

Но вот в чём штука, сестра. Чем дальше мы от полюса, тем труднее мне поверить в то, что я видел собственными глазами. Франкенштейн — был. Лежал на моей койке, кашлял кровью, рассказывал свою историю голосом, в котором ужас спёкся с чем-то похожим на гордость. Его создание — стояло надо мной в полумраке каюты, восемь футов жёлтой кожи и мышц, и говорило — Боже, как оно говорило, — фразами, которых устыдился бы не всякий профессор риторики. Я трогал поручень, за который оно держалось. Я видел вмятину на дереве от его пальцев.

Но здесь, в Тромсё, при свете нормальных, незаполярных сумерек, всё это кажется горячечным бредом. Команда не обсуждает случившееся. Лейтенант Грей, когда я вчера за ужином упомянул «нашего пассажира», посмотрел на меня как на сумасшедшего и перевёл разговор на погоду. Может, они забыли. Может, хотят забыть. А может — и это самое страшное — может, всё это случилось только со мной.

Тетрадь. Тетрадь — вещественное доказательство. Я держу её в руках. Кожаный переплёт, обгоревший угол. Формулы. Рисунки. Почерк Франкенштейна.

Но что если это мой почерк?

Нет. Чушь. Я устал.

***

Письмо от 14 октября, Берген

Маргарет, коротко. Некогда.

В порту Бергена, у причала, я разговорился с капитаном голландского китобойца. Его зовут ван дер Хоф — краснолицый, огромный, похожий на варёную свёклу в морском мундире. Мы выпили по кружке чего-то горячего и мерзкого, он рассказывал о своём промысле, я слушал вполуха. И вдруг:

«А, — говорит, — слыхали новость? Прошлой зимой исландские рыбаки выловили из моря странную штуку. Сеть порвалась — представляете, тресковая сеть, — и в ней запуталось что-то... большое. Живое. Они клянутся, что оно выглядело как человек, только крупнее. Гораздо крупнее. Жёлтая кожа, говорят. Перепугались до полусмерти, обрубили канат и удрали».

Я поставил кружку. Руки — нет, не тряслись. Одеревенели.

«Когда это было?» — спрашиваю.

«Да месяца три назад. Может, четыре. Кто их, исландцев, разберёт — они врут почище наших».

Он засмеялся. Я тоже засмеялся.

Потом вернулся на корабль, закрыл дверь каюты, сел на пол и долго — минут сорок, может быть, — сидел, глядя в стену.

Оно живо. Существо живо. Оно не сожгло себя. Оно лгало — или передумало. Или костёр не взял его; в конце концов, если оно было создано из мёртвой материи, оживлённой электричеством, — кто сказал, что огонь может его убить? Франкенштейн не упоминал об этом. В тетради — ни слова.

Оно бродит где-то между Исландией и Норвегией. Одинокое. Бессмертное, быть может. Ненавидящее людей — и отчаянно тоскующее по ним.

Я должен его найти.

Маргарет, прости. Я знаю, что обещал вернуться. Я знаю, что ты ждёшь. Но подумай: кроме меня, на свете нет ни одного человека, который знает правду. Франкенштейн мёртв. Клерваль мёртв. Элизабет мертва. Все, кого касалась эта история, — мертвы. Остался только я. И тетрадь.

Если я вернусь в Англию, я запру тетрадь в ящик стола и буду жить дальше, и через год, через два поверю, что ничего не было. Что мне всё приснилось. Что существо — выдумка больного швейцарца, а я — дурак, поверивший сказке.

Но оно не сказка. Оно где-то плывёт сейчас, в холодном море. Живое.

Я нанимаю шлюп. Беру четверых матросов — норвежцев, они знают эти воды. Иду на север. К Исландии.

Не жди меня к Рождеству.

Твой брат,
Р. Уолтон

P.S. Если я не вернусь — а такое возможно, я не питаю иллюзий, — знай: тетрадь я оставил в тайнике на борту нашего корабля, под третьей доской от камбуза, правый борт. Делай с ней что хочешь. Сожги. Или отдай в Королевское общество. Или прочти сама — ты всегда была умнее меня.

P.P.S. На тетради — пятно бурого цвета. Это не кровь. Это бренди. Я пролил.

Сентября 30-го.

Маточка, Варенька моя! Вот уж третий день как отправил вам письмо моё последнее, а ответа нет, и не будет, я знаю. Вы уехали. Карета увезла вас по Московскому тракту, а я стоял у окна и смотрел, как пыль оседала на мостовую, — и всё глядел, хотя и глядеть-то уж не на что было. Пыль осела, а я всё стоял.

Федора заходила ко мне сегодня утром. Принесла щей. Я не ел. Она положила на стол и ушла, ничего не сказав. Добрая она женщина, Федора; она понимает. Она ведь тоже плакала тогда, когда вы садились в карету, — я видел из окна. А Быков ваш стоял рядом, и всё торопил, и перчатку натягивал, и смотрел по сторонам — будто стыдился чего-то, будто ждал, что кто-нибудь помешает, и торопился оттого, что боялся. Я было хотел выбежать, но ноги не послушались. И что бы я сказал? Что?

Пишу вам это письмо, а отправлять-то и некуда. Адреса вашего степного имения не знаю. Может, Федора знает, — но я не спрашиваю. Я пишу, потому что не могу не писать. Привычка это, маточка. Вы три года были рядом, через двор, и каждый день я садился к этому столу и писал вам, и ждал ответа, и жил этим ожиданием, — а теперь писать некуда, а я всё пишу. Как собачка, которую хозяин бросил, а она сидит у двери и ждёт. Вот и я — собачка.

На службе сегодня Его Превосходительство изволили спросить, здоров ли я. «Что-то вы, Девушкин, нехороши», — сказали они. Я отвечал, что здоров совершенно, что благодарю покорнейше за участие. Но руки дрожали, и я три раза переписывал одну бумагу, и всё с ошибками. Емельян Иванович, сосед мой по столу, поглядывал и молчал. Он человек неглупый, Емельян Иванович; он, верно, понял.

А вечером, как вернулся домой, сел к окну. Окно-то — на ваш двор выходит. То есть на бывший ваш двор. Теперь там другие жильцы, — хозяйка сказала, что какой-то чиновник с семейством, с детьми. Двое детей, и они бегали по двору, и кричали, и смеялись. А я смотрел на ваше окно и видел, что занавески другие — жёлтые, с цветочками, — а у вас были белые, простые, чистые. И от этих жёлтых занавесок стало мне так горько, что я заплакал. Сам не знаю отчего — от занавесок. Глупо это, я знаю.

***

Октября 4-го.

Опять пишу вам, маточка. Четвёртое письмо уже — а отправить ни одного не могу. Лежат они стопкой у меня на столе, перевязанные ленточкой. Ленточку эту я нашёл у себя в кармане — она от того пакетика с леденцами, что вы мне подарили на Пасху. Помните? Я тогда сказал, что мне сладкого нельзя, что зубы, что доктор запретил, — а вы засмеялись и сказали: «Макар Алексеевич, вы как ребёнок!» И я съел все леденцы в тот же вечер, хотя зуб потом болел две недели.

Но я не о том. Я хотел написать о том, что со мной происходит, — а сам не могу понять, что именно. Вот хожу по улицам — и всё как прежде: извозчики кричат, торговки бранятся, чиновники спешат, — а я иду и не узнаю ничего. Как будто город тот же, а я — другой. Всё сдвинулось куда-то, и я сдвинулся, и ничего не стоит на своём месте.

Вчера проходил мимо кондитерской — той самой, на углу, где я вам купил однажды пирожное. Остановился, стал в окно глядеть, — а там, за стеклом, сидела барышня. Молоденькая, в голубом капоте, и читала книжку. И так мне показалось на одно мгновение — на одно только мгновение, маточка! — что это вы. Сердце так и ёкнуло. Но увидел — нет, не вы: лицо другое, волосы темнее. Но что-то было — в повороте головы, в том, как она страницу перевернула. И я стоял у этого окна, как дурак, минут десять, пока городовой не покосился.

А ночью не спал. Лежал и думал: зачем я вам тогда не сказал? Не о любви — нет, куда мне! Я старик, я нищий, я титулярный советник с протёртыми локтями. Но я мог сказать... Нет, не мог. Потому что говорить — значит назвать, а назвать — значит разрушить. А у нас с вами было такое, что назвать нельзя, можно только чувствовать.

***

Октября 11-го.

Маточка, Варенька! Сегодня случилось нечто удивительное. Пришёл домой со службы, а хозяйка говорит: «Вам письмо, Макар Алексеевич». Я так и обмер. Схватил — руки трясутся, — гляжу на конверт. Почерк незнакомый, казённый. Вскрыл — а там от Быкова управляющего. Пишет, что госпожа Быкова просила переслать адрес поместья. Вы, стало быть, помните обо мне!

И вот сижу перед стопкой ненаправленных писем и думаю: отправлять ли? Перечитал — стыдно стало. Ноющий, жалкий, слезливый старик. Напишу новое. Бодрое. Весёлое. Напишу, что у меня всё хорошо...

Нет. Не могу. Не умею я врать вам, Варенька. Вот правда: мне плохо. Потому что прежде, когда бывало худо, я знал, что завтра напишу вам, и вы ответите. А теперь — кому писать?

Посылаю все пять писем разом. Пусть знаете всё. Мне бы только знать, что вам хорошо. Быков не обижает ли? Тепло ли в доме? Есть ли у вас книги?

***

Октября 25-го.

Варенька! Варенька! Ответили! Вы ответили! Федора принесла мне ваше письмо утром — я ещё в постели был, — и я вскочил, и даже не оделся, и читал у окна при свете пасмурного утра, и руки тряслись, и строчки прыгали.

Вы пишете, что здоровы. Что Быков уехал в Москву и вы одна в доме. Что сад большой, и клёны пожелтели, и по утрам туман над прудом. Что скучаете. Что просите писать.

Просите писать! Маточка! Да ведь я для того только и живу! Вот сейчас сяду и напишу вам такое письмо, такое длинное, обстоятельное, подробное — обо всём: и о службе, и о погоде, и о соседях, и о том, как Федорин кот поймал мышь, и о том, как на Невском новый фонарь поставили, газовый, — всё-всё опишу!

Варенька, я думал, что умер. Три недели ходил как мёртвый. А сейчас — живой. От одного вашего письма — живой. Вот какая сила в вашем слове.

Я всё понимаю. Вы — там, а я — здесь. Вы замужем. Ничего не будет и не может быть. Я не герой из книжки. Я старый чиновник, который переписывает бумаги. Но мне и не нужно ничего, кроме того, что есть: кроме ваших писем, кроме знания, что вы есть, что вы живы, что вы иногда думаете обо мне.

Вот, Варенька, какие мы с вами бедные люди. Бедные — а всё-таки люди.

Ваш, навсегда ваш,
Макар Девушкин.

P.S. Книжку «Повести Белкина» посылаю вам. Издание хорошее, с виньеткой. Я, правда, опять без сахару остался, — но это ничего, это даже полезно. Доктор говорил, что сахар вреден. Вот видите, как всё хорошо устраивается!

Маточка, Варенька, голубчик мой! Пишу вам это письмо, хотя знаю, что вы уже далеко — уехали с господином Быковым в его имение, и почтовая карета увезла вас от меня навсегда. Но я всё равно пишу, потому что иначе не могу — рука сама тянется к перу, и слова льются на бумагу, как слёзы на подушку.

Сегодня утром я проснулся и первым делом посмотрел в угол — туда, где стояла ваша шляпка, та самая, с голубой лентой. Угол был пуст. И тогда я вспомнил, что вас больше нет, и сердце моё сжалось так, что я думал — вот она, смерть моя пришла.

Но смерть не пришла, маточка. Она никогда не приходит, когда её зовёшь. Она приходит тогда, когда ты цепляешься за жизнь, когда у тебя есть кто-то, ради кого хочется жить. А когда жить незачем — она отворачивается и уходит, презрительно усмехаясь.

Вчера я был на службе. Его превосходительство изволили заметить, что я бледен. «Макар Алексеевич, — сказали они, — вы нездоровы?» И я ответил: «Никак нет, ваше превосходительство, здоров-с, совершенно здоров-с». А сам чуть не заплакал от этой неожиданной доброты. Подумать только — его превосходительство обратили внимание на такую мелкую сошку, как я! Но потом подумал: а ведь и вы, маточка, обращали на меня внимание. Вы, такая молодая, такая прекрасная, такая достойная лучшей участи — вы читали мои глупые письма, вы отвечали на них, вы дарили мне свои улыбки.

Знаете, Варенька, я ведь понимаю, почему вы вышли за Быкова. Вы сделали это не от любви — какая там любовь к этому грубияну! — а от безысходности. Вы хотели спасти себя от нищеты, от позора, от той страшной судьбы, которая ждёт бедных девушек в нашем жестоком городе. И я не виню вас. Я виню только себя — за то, что не смог дать вам ничего, кроме своей любви. А что такое любовь бедного чиновника? Дым, маточка, один дым.

Сегодня я получил жалованье и первым делом пошёл к Федоре — узнать, не осталось ли от вас чего-нибудь. Она отдала мне вашу последнюю записку — ту, которую вы не успели дописать. Там было всего несколько слов: «Макар Алексеевич, милый мой...» — и дальше пятно, будто капля упала на бумагу. Слеза ли это была, маточка? Скажите, плакали ли вы, когда писали мне в последний раз?

Я целый час сидел и смотрел на эту записку. Потом прижал её к губам. Потом спрятал в нагрудный карман, поближе к сердцу. Там она теперь и лежит — ваше недописанное послание, как недописанная жизнь моя.

Вчера вечером я проходил мимо вашего бывшего окна. Там теперь живёт какой-то чиновник из сената — молодой, румяный, с бакенбардами. Он стоял у окна и курил трубку, а рядом с ним была женщина — должно быть, жена его — и они смеялись чему-то. И я подумал: а ведь и мы с вами, маточка, могли бы так стоять у окна и смеяться. Если бы... если бы я был не Макар Девушкин, а кто-нибудь другой. Богатый, знатный, достойный вас.

Но я — это я. Бедный чиновник, старый, одинокий, никому не нужный. У меня нет ничего, кроме моего вицмундира да перочинного ножика, которым я чиню перья. Да ещё есть любовь к вам, Варенька, — но кому она нужна теперь?

Письмо это я не отправлю. Куда мне его слать? Я не знаю адреса имения Быкова. Да если бы и знал — разве посмел бы я писать вам теперь, когда вы замужняя дама? Это было бы неприлично, невозможно, немыслимо. Но я всё равно пишу — просто так, для себя, чтобы хоть как-то заглушить эту боль, которая грызёт меня изнутри, как червь грызёт яблоко.

Федора сказала мне сегодня: «Что же вы так убиваетесь, Макар Алексеевич? Девица вышла замуж — честь по чести, как у людей. Радоваться надо, а не плакать». И я ответил ей: «Радуюсь, Федора Карловна, радуюсь». А сам едва сдержал слёзы.

Радоваться! Чему мне радоваться, когда единственный свет в моей жизни погас? Чему мне радоваться, когда та, ради которой я вставал по утрам, ради которой надевал свой вицмундир и шёл на службу, ради которой терпел насмешки Ратазяева и презрение начальства — эта та уехала с человеком, который её не любит и не понимает?

Маточка, я ведь знаю Быкова. Он приезжал к вам когда-то, давно, ещё при жизни вашей матушки. Я видел, как он смотрел на вас — не с любовью, а с расчётом, как купец смотрит на товар. Он хотел вас купить тогда — и вот теперь купил. Только цена изменилась: тогда вы стоили дорого, а теперь... простите меня, маточка, за эти жестокие слова, но теперь вы достались ему почти даром.

А ведь вы бесценны! Вы дороже всех сокровищ мира! Одна ваша улыбка стоит больше, чем все имения Быкова вместе взятые. Но кто это понимает? Только я, бедный Макар Девушкин, который не может дать вам ничего, кроме своего изношенного сердца.

Сегодня ночью мне снился сон. Будто я богат — у меня карета, дом в три этажа, слуги в ливреях. И вы рядом со мной, Варенька, в белом платье, с цветами в волосах. Мы едем куда-то, и вы смеётесь, и держите меня за руку, и говорите: «Макар Алексеевич, какой вы добрый! Какой вы милый!» А потом я проснулся — и увидел свою каморку, свой продавленный диван, свои дырявые сапоги у двери. И понял, что сон — это только сон, а явь — это то, что есть: нищета, одиночество, безнадёжность.

Варварушка, голубушка моя, ангел мой! Будьте счастливы с Быковым. Я знаю, что это невозможно — но будьте. Постарайтесь найти что-нибудь хорошее в этом человеке. Может быть, он переменится, когда увидит вашу доброту, вашу кротость, вашу красоту. Может быть, он полюбит вас — как можно не полюбить такое сокровище?

А обо мне не думайте. Я как-нибудь перебьюсь. Буду ходить на службу, переписывать бумаги, кланяться начальству. Буду пить чай у Федоры по воскресеньям и слушать её рассказы о вас. Буду смотреть на ваше бывшее окно и вспоминать, как когда-то там мелькал ваш милый силуэт.

Вот только цветы на вашем окне завяли. Я заметил это сегодня — те самые герани, которые вы так любили. Новые жильцы, видно, не поливают их. И мне захотелось крикнуть им: «Что же вы делаете, бессердечные люди! Это же её цветы! Варенькины цветы!» Но я промолчал. Что толку кричать?

Письмо это я спрячу в свой сундук, к остальным вашим письмам. Иногда, по вечерам, когда станет совсем тяжко, я буду доставать их и перечитывать. И мне будет казаться, что вы рядом, что вы говорите со мной, что вы не уехали.

Прощайте, маточка. Прощайте навеки. Ваш до гроба и после гроба

Макар Девушкин.

P.S. Сейчас перечитал письмо и ужаснулся: сколько в нём жалоб, сколько стенаний! Вы подумаете: вот несносный старик, вечно ноет! А я ведь хотел написать вам что-нибудь весёлое, бодрое, ободряющее. Но не получилось. Простите меня, маточка. Я такой, какой есть — бедный, слабый, жалкий. Но любящий вас больше жизни.

P.P.S. Герани я всё-таки попросил у новых жильцов. Они отдали — всё равно, говорят, выбрасывать собирались. Теперь эти цветы стоят у меня на окне. Я буду поливать их и думать о вас. Это всё, что мне осталось, маточка. Это всё.