Развлекательная лента

Тред. Клиент — граф. Замок — на скале. WiFi нет. Двери заперты. Кажется, я здесь насовсем

Классика в нашем времени

Современная интерпретация произведения «Дракула» автора Брэм Стокер

**@jon_harker_esq** ✓
*Юрист. Лондон. Хокинс & Партнёры. Сейчас — в командировке. Предположительно живой.*

🧵 **Тред.**

Я в командировке в Трансильвании. Клиент — граф. Замок — на скале. WiFi нет. Двери заперты снаружи. Телефон ловит сеть только у окна на третьем этаже, если встать на стул и отклониться влево. Стул шатается. Пишу оттуда.

**1/** По порядку. Шеф вызвал в понедельник. «Харкер, клиент. Граф Дракула. Хочет купить аббатство в Лондоне, надо слетать, оформить бумаги». Я сказал — конечно. Мина (невеста) сказала — купи ей шарф на обратном пути. Я купил билет на поезд и думал о шарфах.

**2/** Четырнадцать часов поездом до Будапешта. Ещё шесть — до Бистрицы. На вокзале — бабушка. Маленькая, морщинистая, глаза как у испуганной птицы. Схватила за рукав. Всунула в ладонь распятие и крикнула что-то по-румынски. Я — агностик, но отказывать бабушкам неудобно, физически неудобно, руки не поднимаются вернуть. Распятие взял. Бабушка зарыдала. Я решил: эмоциональная. Просто такая.

**3/** Дилижанс. Попутчики крестились, когда я назвал пункт назначения. Один — мужик с усами, килограммов сто двадцать, ел колбасу — перелез на другую скамью. Буквально. Перешагнул через чьи-то ноги, сел напротив выхода. Другой шепнул жене два слова; я разобрал «вампир» и «смерть». Местный фольклор, решил я. В путеводителе ничего подобного не было. Правда, путеводитель — 1893 года.

**4/** На перевале ждала карета. Чёрная. Лошади — чёрные. Кучер — лица не видно, плащ до земли, руки в перчатках. Молчал. Я пытался: погода — молчит. Лошади — молчит. Политика — молчит. Виды — молчит. Ноль реакции. Двадцать минут я разговаривал сам с собой. Потом тоже замолчал. Лошади слушались его без команд — поворачивали, останавливались, ускорялись; он даже вожжи не трогал. Тогда я подумал: профессионал. Сейчас я думаю другое слово.

**5/** Волки. Штук двадцать. Бежали вокруг кареты, серые тени, жёлтые глаза в темноте — как светодиоды, ровные и немигающие. Кучер поднял руку — и они разошлись. Просто разошлись. Как будто кто-то нажал Ctrl+Z. Я записал в блокнот: «интересный факт о местной фауне, спросить в зоологическом обществе». Идиот.

**6/** Замок. Вообразите здание, спроектированное архитектором в состоянии тяжёлой клинической депрессии и утверждённое заказчиком, который кормится человеческой кровью. Башни, контрфорсы, зубцы — ни одного окна ниже третьего этажа. Ворота — дуб, обитый железом, петли скрипят так, что хочется извиниться перед петлями. Мне открыл старик.

**7/** Граф Дракула. Высокий. Бледный — не «интересная бледность», а бледность трупа на третий день, синеватая, восковая. Рукопожатие — как сунуть руку в морозильную камеру и подержать. Я списал на плохое отопление (замок, Карпаты, ноябрь — ну логично). Усы. Густые брови, сросшиеся на переносице. Красные глаза — то есть глаза с красноватым отблеском, когда на них падал свет свечи. Написал Мине: «клиент своеобразный, глаза красные». Мина ответила: «может, конъюнктивит? Передай капли Визин».

**8/** Ужин. Накрыт на одного. Граф сказал — уже поел. Цыплёнок, кстати, отличный. И вино — густое, тёмное, с привкусом чего-то, что я не смог определить. Комната — роскошная. Камин, ковры, вид на ущелье. Я подумал: эксцентричный клиент, у богатых свои причуды, бывает. Бывает же?

**9/** А потом начались детали.

Маленькие. По отдельности — ничего особенного. Все вместе — ну.

Зеркал нет. Нигде. Ни одного. Я достал дорожное — маленькое, складное — и поставил у раковины. Граф зашёл. Я глянул в отражение. Я стоял один. В комнате. Один. Его рука лежала у меня на плече — ледяная, сильная — а в зеркале на моём плече не было ничего. Воздух. Он потом «случайно» смахнул зеркало в окно. Осколки полетели в пропасть. «Ах, какая досада, — сказал граф. — Зеркала — дурная привычка тщеславия».

**10/** Слуг нет. Совсем. Замок — комнат пятьдесят, может семьдесят, я перестал считать. Кто готовит? Кто стелет постель? Кто вытирает пыль — хотя нет, пыль никто не вытирает. Граф лично взбивает подушки? Граф Дракула стирает скатерти? Не верю. Но и никого другого за пять дней я не видел.

**11/** Двери.

Вот тут стало по-настоящему весело.

Я решил прогуляться — утро, солнце, птички. Потянул дверь. Заперта. Другую. Заперта. Третью, четвёртую, пятую. Заперты. Обошёл весь первый этаж. Восемь дверей наружу — все заперты. Окна — третий этаж и выше, внизу отвесная скала, метров двести свободного падения. Я стоял у последней двери, дёргал ручку и медленно, очень медленно понимал: я не в командировке. Я в тюрьме.

**12/** Написал шефу письмо: «Всё отлично, сделка продвигается, задерживаюсь на пару дней». Граф стоял рядом. Улыбался. Пока я писал. Я хотел дописать SOS, или хотя бы «помогите», или хотя бы «всё плохо» — но он стоял. И улыбался. Зубами.

**13/** О зубах. У графа клыки. Не «чуть удлинённые резцы» — нет. Клыки. Белые, острые, длиной с мой мизинец. Я юрист, не стоматолог, но таких зубов у людей не бывает. У людей — не бывает.

**14/** Вчера. Полночь. Не сплю. Выглядываю в окно — свежий воздух, вот это всё. Вижу: граф. Вылезает из окна этажом ниже. Головой вперёд. И ползёт вниз по стене. По вертикальной каменной стене. Цепляясь пальцами за выступы. Как ящерица. Нет — ящерица ползёт быстро и механически, а он — плавно, мягко, страшно. Плащ развевался за ним, как перепончатые крылья. Я смотрел минуту. Или пять. Или час — кто считал. Потом сел на пол и сидел до рассвета.

**15/** Утром граф поинтересовался, хорошо ли я спал. Я сказал — великолепно. Он сказал — он рад. Мы обсуждали условия залога аббатства Карфакс. Цена, акт приёма-передачи, земельный налог. Как ни в чём не бывало. Я объяснял юридические тонкости существу, которое шесть часов назад ползло по стене вниз головой.

**16/** Сегодня нашёл незапертую дверь. Одну. За ней — заброшенное крыло. Пыль, паутина, запах, от которого глаза слезятся. Комната без окон. И три женщины.

Вернее — три... существа. Красивые. Неестественно красивые. Как фильтр в инстаграме, только вживую и в тысячу раз хуже, потому что от фильтра не хочется одновременно бежать и остаться. Одна наклонилась ко мне, я чувствовал её дыхание на шее — и...

**17/** Граф ворвался. Отшвырнул её одной рукой. Прорычал. Буквально — не крикнул, не сказал, а прорычал — что-то вроде «этот — мой». Они зашипели. Все три. Как кошки. Он бросил им мешок. В мешке что-то двигалось. Я не хочу знать что.

**18/** Итого. Мой клиент:
— ползает по стенам
— не отражается в зеркалах
— не ест (или ест то, что я не хочу представлять)
— не спит ночью; днём — возможно, в гробу; я проверю; нет, не проверю
— держит в замке трёх женщин с зубами
— запер все двери
— покупает аббатство в Лондоне

Он едет в Лондон.

**19/** Мина, если ты это читаешь — я тебя люблю. Шарф не купил. Прости. Были обстоятельства.

**20/** Если кто-нибудь это видит — найдите профессора Ван Хельсинга. Амстердам. Он... он должен знать, что делать. Стул подо мной трещит. Батарея — 3%. Если тред оборвётся —

---

**Комментарии:**

**@mina_murray** 💍
*Джонатан??? Что значит «предположительно живой»?? Я звоню — не берёшь. Пятый день. ПЯТЫЙ. Пиши нормально или я еду сама. И ЧТО ЗНАЧИТ ШАРФ НЕ КУПИЛ.*
↳ 💬 2,847 | 🔁 89 | ❤️ 14K

**@renfield_R_M**
*МАСТЕР ЕДЕТ В АНГЛИЮ!!!! МАСТЕР СКОРО БУДЕТ ЗДЕСЬ!!!! 🪰🪰🪰🪰🪰 МУХИ ПОЮТ*
↳ 💬 3 | 🔁 0 | ❤️ 2

**@van_helsing_prof**
*@jon_harker_esq Не снимай распятие. Не ешь ничего. Не смотри им в глаза. Никому из них. Вылетаю.*
↳ 💬 412 | 🔁 1.2K | ❤️ 8.9K

**@london_property_agent**
*Так аббатство Карфакс продано или нет? У меня в этом сегменте тоже есть варианты, давайте обсудим комиссию*
↳ 💬 67 | 🔁 34 | ❤️ 890

**@DraculaOfficial** 🏰
*Прекрасная погода сегодня, не правда ли, мистер Харкер? Зарядное устройство для вашего аппарата я оставил в библиотеке. С уважением, Д.*
↳ 💬 9.1K | 🔁 45K | ❤️ 112K

**@jon_harker_esq**
*@DraculaOfficial ВЫ ЧИТАЕТЕ МОЙ ТРЕД???*

**@DraculaOfficial** 🏰
*Я читаю всё, мистер Харкер. Всё. А стул, кстати, лучше отодвиньте от окна. Опасно.*
↳ 💬 22K | 🔁 89K | ❤️ 340K

**@hawkins_solicitors**
*@jon_harker_esq Джонатан, это рабочий аккаунт фирмы. Мы видим тред. Клиент видит тред. ВСЕ видят тред. Удали немедленно и перезвони шефу. P.S. Командировочные за ноябрь не подтверждены — где чеки?*
↳ 💬 5.4K | 🔁 12K | ❤️ 67K

Дракула Брэм Стокер Twitter тред Джонатан Харкер Трансильвания вампир классика в соцсетях готический роман

Продолжение классики 05 мар. 15:09

Квинси: ненаписанная тетрадь Джонатана Харкера

Творческое продолжение классики

Это художественная фантазия на тему произведения «Дракула (Dracula)» автора Брэм Стокер. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?

Оригинальный отрывок

Семь лет назад мы все прошли через огонь; и счастье, выпавшее с тех пор на долю некоторых из нас, стоило, как мы полагаем, перенесённых страданий. Для Мины и для меня особую радость составляет то, что день рождения нашего мальчика совпадает с днём гибели Квинси Морриса. Летом этого года мы совершили путешествие в Трансильванию и вновь прошли по тем местам, которые были и остаются для нас полны ярких и ужасных воспоминаний. Трудно было поверить, что всё виденное нашими глазами и слышанное нашими ушами было живой правдой. Всякий след того, что было, стёрся.

— Брэм Стокер, «Дракула (Dracula)»

Продолжение

Дневник Джонатана Харкера

23 октября. — Квинси нашёл тетрадь. Старую, распухшую от сырости тетрадь в телячьем переплёте, которую я — клянусь — никогда прежде не видел. Она лежала в дорожном сундуке, в том самом, что стоит на чердаке с девяносто третьего года и который ни я, ни Мина ни разу не открывали. Не хотели. Зачем?

Мальчику семь. Он залез на чердак — искал, как он выразился, «приключения». Нашёл.

Тетрадь пахнет... Я не знаю, как описать этот запах. Не плесенью — хотя плесень там тоже есть. Чем-то сладковатым, тяжёлым, как увядшие лилии в жару. Мина побледнела, когда я принёс тетрадь вниз. Сказала — «убери». Просто «убери», без объяснений. Я убрал. В кабинет. Потом вернулся к ней и сказал, что выбросил.

Не выбросил.

24 октября. — Не спал. Читал. Почерк — не мой. Не Ван Хелсинга. Не Сьюарда. Не Морриса, упокой Господь его душу. Почерк ровный, мелкий, с нажимом. Буквы стоят как солдатики — все одного роста, все на одинаковом расстоянии. Так пишут люди, у которых было очень, очень много времени, чтобы практиковаться. Века, например.

Записи на румынском. Местами — на латыни. Местами — на языке, которого я не знаю. Старославянский? Нет. Что-то ещё более древнее; буквы острые, похожие на следы когтей.

Я разобрал несколько фраз. Румынский мой за эти годы подзабылся — хотел забыть, если честно, — но кое-что осталось. «Cel care se întoarce» — тот, кто возвращается. Эта фраза повторяется. На каждой третьей странице, а потом — на каждой второй, а под конец — на каждой. Тот, кто возвращается. Тот, кто возвращается. Тот, кто возвращается.

Руки трясутся. Глупость. Ему конец, мы видели это своими глазами. Тело рассыпалось в прах. Прах.

25 октября. — Мина сегодня за завтраком посмотрела на меня и спросила: «Ты ведь не выбросил её?» Я промолчал — что само по себе было ответом. Она кивнула. Потом сказала: «У Квинси шрам».

Какой шрам? Где?

На шее. Два маленьких круглых следа. Она заметила вчера, когда купала его. Мальчик сказал, что не помнит — может, поцарапался на чердаке. Может, гвоздь. Конечно — гвоздь. Что же ещё. Два одинаковых круглых гвоздя, расположенных на расстоянии полутора дюймов друг от друга, точно на яремной вене.

Господи.

Написал Ван Хелсингу. Телеграммой. Три слова: «Приезжайте немедленно. Харкер».

26 октября. — Ответ от Ван Хелсинга пришёл к вечеру. Я ожидал вопросов — «что случилось», «в чём дело», «не преувеличиваете ли». Вместо этого — одна фраза: «Выезжаю ночным поездом. Не входите на чердак. Не читайте дальше».

Не читать дальше. Профессор, разумеется, прав. Он всегда прав — в том-то и проблема. Когда он приедет, мы разберёмся. Спокойно, методично, как в тот раз. Мы справились тогда; справимся и теперь.

Но я читал дальше.

Последние страницы тетради — другим почерком. Нет, тем же почерком, но... расшатанным. Буквы-солдатики пьяны; строчки ползут вниз. Что-то случилось с тем, кто это писал. Что-то, что заставило его руки дрожать — а я уже знал, что заставить эти руки дрожать было непросто. Почти невозможно.

На последней странице — рисунок. Не план, не схема — рисунок. Детский, уродливый — палка-палка-огуречик. Фигурка. Маленькая человеческая фигурка с непропорционально большой головой. Рядом — дата, нацарапанная так, будто тот, кто писал, едва удерживал перо.

Дата — день рождения Квинси.

Тетрадь написана задолго до его рождения. За десятилетия. Может — за столетия; бумага такая, что при мысли о её возрасте делается дурно. И на последней странице — дата рождения моего сына.

Я запер кабинет. Ключ положил в карман жилета. Потом вынул, подумал — и положил обратно. Мина спала — или делала вид, что спала. Квинси в своей комнате; я проверил. Окно закрыто. Шпингалет задвинут.

Шрам на его шее — я посмотрел, пока он спал. Два аккуратных кружка, бледно-розовых. Не воспалённых. Не свежих. Но и не старых. Они выглядели... ухоженными. Как будто кто-то заботился о том, чтобы они не заживали до конца, но и не гноились.

Не записывать этого я не мог. Не записывать было бы хуже — мысли бегут по кругу, и если не выплеснуть их на бумагу, я к утру стану лунатиком. Или буду стоять под дверью детской, прислушиваясь к дыханию мальчика — ровному, спокойному дыханию семилетнего ребёнка, которому ничего не снится.

Или снится?

27 октября. — Ван Хелсинг приехал в четверть седьмого утра. Постарел — Боже, как он постарел. Ходит с палкой; правая рука подрагивает — но глаза. Глаза те же: острые, ясные, безжалостные в своей проницательности.

Он не снял пальто. Не выпил предложенного чая. Не сел.

— Тетрадь, — сказал он. Даже не «где тетрадь» — просто «тетрадь». Как хирург говорит «скальпель».

Я принёс. Он взял её двумя пальцами — осторожно, как берут что-то ядовитое. Понюхал. Зачем? Раскрыл на последней странице. Увидел рисунок — фигурку, дату. Закрыл.

— Мальчик, — сказал он.

Мы поднялись в детскую. Квинси завтракал — яйцо, тост, молоко; обычное утро обычного мальчика. Ван Хелсинг встал в дверях и смотрел. Долго. Минуту, две — я не считал, потому что смотрел на его лицо. Оно менялось. Не то чтобы выражение сменилось — нет, оно как будто... проявлялось; так фотография проступает в растворе. Сначала — настороженность. Потом — узнавание. Потом — нечто, для чего у меня нет слова. Страх? Нет. Ван Хелсинг не боится; я видел его перед открытым гробом Носферату, и он не боялся. Это было... почтение.

Благоговение.

— Друг мой, — сказал он тихо, и голос его треснул, как старая доска. — Ваш мальчик. Он... видит?

— Видит что?

Пауза. Квинси жевал тост и болтал ногами под столом.

— Тех, кого нет, — ответил Ван Хелсинг.

И тогда я вспомнил. Вспомнил то, что старательно забывал три года. Квинси — ему было четыре — сидел в саду и разговаривал. Не сам с собой, нет; он отвечал кому-то. Смеялся, кивал, показывал рукой на деревья. Мина была на кухне. Я подошёл, спросил — с кем ты говоришь? «С дядей», — ответил Квинси. У него нет дядей. «С высоким дядей, который приходит ночью. Он смешной. У него холодные руки».

Мы тогда решили — фантазия. Воображаемый друг. У детей бывает.

Ван Хелсинг выслушал это молча. Потом снял наконец пальто. Сел. И сказал фразу, от которой у меня потемнело в глазах — хотя был ясный октябрьский полдень и солнце заливало всю гостиную:

— Он не умер, Джонатан. Тело — да. Прах — да. Но то, что было в нём, — оно не из плоти. И оно нашло... новый дом.

Тишина.

Квинси наверху уронил что-то — загрохотало, покатилось по полу. Обычный звук. Детский. Живой.

Я сижу в кабинете и пишу это, и за окном темнеет, и мне сорок два года, и я слишком стар, чтобы снова проходить через это, и слишком молод, чтобы сдаться.

Мина стоит в дверях. Она всё слышала.

— Мы справимся, — говорит она.

Интонация — не вопрос. Утверждение. Приказ.

Да. Справимся. Должны.

28 октября. — Ван Хелсинг не спал всю ночь. Я слышал его шаги — туда-сюда, туда-сюда по гостиной; паркет скрипел под его грузным телом, и палка стучала — тук, тук, тук — как метроном для безумца. Утром он вышел ко мне серый, с запавшими глазами, и положил на стол тетрадь.

— Я прочёл, — сказал он. — Всё.

— И?

Он посмотрел на меня. Долго. Так долго, что я успел заметить, как дрожит его нижняя губа — едва-едва, на грани видимого.

— Это не дневник, Джонатан. Это инструкция. Руководство. Он написал... план. План на случай, если тело будет уничтожено. На случай, если мы победим.

Он замолчал.

— Мы не победили, — сказал он наконец. — Мы выполнили первый пункт его плана.

За стеной засмеялся Квинси — звонко, заливисто, как смеются только дети и сумасшедшие. Нормальный детский смех. Абсолютно нормальный.

Но Ван Хелсинг вздрогнул.

Дракула Брэм Стокер продолжение готический роман Джонатан Харкер Ван Хелсинг вампир викторианская Англия

Статья 03 мар. 17:36

Разоблачение «чёрной литературы»: почему её жгли, запрещали — и всё равно читали до дыр

Темнота.

Не та декоративная, которую лепят на обложки с черепами и готическими шрифтами. Настоящая — та, что заставляет захлопнуть книгу в два часа ночи и пойти проверить, заперта ли дверь. «Чёрная литература» — это не жанр. Это диагноз цивилизации, которая не умеет смотреть на собственное дно — и именно поэтому платит большие деньги тем, кто смотрит вместо неё.

Сажайте маркиза де Сада в Бастилию — он напишет «120 дней Содома» прямо там, на рулоне бумаги шириной двенадцать сантиметров, которую потом спрячут в стене. Рукопись, кстати, выжила. Революция, Наполеон, две мировые войны — пережила всё. Бумажка пережила, а нормы приличия — нет. Это о чём-то говорит.

По написал «Падение дома Ашеров» в 1839-м, когда американская литература бодро шагала к светлым горизонтам и занималась самоопределением молодой нации. Эдгар Аллан влез в этот парад и начал что-то бормотать про похороненных заживо и про то, что под половицами воют мертвецы. Современники смотрели на него как на неудобного соседа по коммуналке — и читали. Ещё как читали. При жизни бедствовал, после смерти стал национальным достоянием. Ирония — она такая.

Тут надо оговориться: «чёрная литература» — понятие шаткое. Под ним понимают и готический роман, и нуар, и «литературу ужаса», и вообще всё, что заставляет ощутить под рёбрами мерзкий холодок, никак не связанный с кондиционером. Объединяет их одно — желание залезть в те углы человеческой психики, куда нормальный читатель сам не полезет. А потом описать, что там нашёл.

Лавкрафт. Человек, который боялся буквально всего — моря, рыб, темноты, иностранцев, женщин, городского шума, кошек (не боялся, кошки были единственным, что он любил). Из этого коктейля он сварил «Зов Ктулху» и «Хребты безумия», придумав целую мифологию чудовищ, которые настолько огромны, что само их существование разрушает человеческий рассудок. Классик. При жизни публиковался в дешёвых «журналах на дешёвой бумаге», зарабатывал гроши, умер в нищете в 1937-м. Сейчас его имя — торговая марка.

Остановитесь на секунду. Что общего у де Сада, По, Лавкрафта? Все трое при жизни — либо в тюрьме, либо в нищете, либо в психиатрической лечебнице (де Сад провёл в заключении суммарно двадцать семь лет; часть — при монархии, часть — при революции, которая пришла освободить узников Бастилии и тут же посадила его снова). Посмертная слава — в комплекте. Это не случайность. Это закономерность, которую издательский рынок освоил ещё в девятнадцатом веке: живой скандальный автор раздражает, мёртвый — продаётся.

В России дела обстояли не менее весело. Леонид Андреев писал в начале двадцатого века такие вещи, что Толстой после «Бездны» заявил: эта повесть — порнография. Горький — ближайший друг — публично от него открещивался. Рассказы Андреева про казнь, безумие и полную бессмысленность человеческого существования читала вся интеллигенция; читала и морщилась; морщилась и перечитывала. Потому что он попадал куда-то настоящее, неудобное, куда приятнее не смотреть, — да нельзя отвести взгляд. «Жизнь Василия Фивейского», «Красный смех», «Рассказ о семи повешенных» — это не страшно в смысле «боюсь темноты». Глубже. Хуже.

Михаил Булгаков. Ну, тут совсем интересно. «Мастер и Маргарита» — роман, который автор переписывал двенадцать лет, сжёг первую версию рукописи, потом восстановил по памяти и никогда не видел изданным. Умер в 1940-м; книга вышла в 1966-м в журнале «Москва» — с цензурными купюрами. Полная версия — ещё позже. И всё равно этот роман с дьяволом, с ведьмами и с отрубленной головой конферансье стал самым любимым романом советской интеллигенции. Переписывали от руки. Машинопись. Самиздат. Люди рисковали кое-чем значительным, чтобы прочитать книгу про то, как Сатана приехал в Москву и обнаружил, что москвичи — люди в общем-то неплохие, просто квартирный вопрос их испортил.

Вот что делает «чёрная литература» лучше других жанров: она не врёт. Она не обещает хэппи-энда, не говорит, что всё будет хорошо, не предлагает утешительный приз в виде морального урока. Де Сад говорит: вот человек, посмотрите. По говорит: вот смерть, она рядом. Лавкрафт говорит: вот вселенная, и вам в ней места нет. Грубо? Да. Неприятно? Ещё бы. Честно? Ну, честнее, чем большинство.

По иронии — именно эти книги становятся мерилом культурной свободы общества. Можно ли их издавать? Продавать? Обсуждать в школе? В России «Лолиту» Набокова долго не печатали; де Сада не печатают до сих пор нормальным тиражом; «120 дней» существуют в виде переводов сомнительного качества, которые надо искать специально. Зато читают — те, кому надо. Запрет работает как реклама. Проверено на трёх столетиях практики.

Что в итоге? Если книга заставляет закрыть её на полпути и выйти подышать — это, скорее всего, хорошая книга. Не обязательно приятная; приятность вообще переоценённое качество. Литература, которая не задевает, не тревожит, не оставляет после себя что-то вроде занозы в голове — развлечение. Не плохое развлечение, кстати. Но другое.

Андреев, По, Булгаков, Лавкрафт — они все занозы. Торчат.

И никуда не деваются.

черная литература готический роман Лавкрафт Эдгар По маркиз де Сад Булгаков Леонид Андреев запрещённые книги нуар литература ужасов

Ночные ужасы 01 февр. 18:46

Ночной сторож кладбища украл моё сердце

Ужасы

Она приходила на могилу матери каждую пятницу в сумерках. Он всегда был там — высокий силуэт среди надгробий, с фонарём в руке и взглядом, который прожигал насквозь.

Виктория думала, что знает всё о страхе. Но она никогда не боялась так сладко, как в тот вечер, когда он впервые произнёс её имя — имя, которое она ему не называла.

«Ты приходишь слишком часто для живой», — сказал он, и его голос был похож на шёпот ветра между крестами.

Его звали Демьян. Или так он представился — она так и не узнала, настоящее ли это имя. Сторож старого кладбища на окраине города, где хоронили ещё в девятнадцатом веке, где склепы поросли плющом, а ангелы на памятниках давно потеряли лица от времени и дождей.

Он был странным. Не таким, как другие мужчины, которых Виктория знала. Те хотели говорить о себе, о работе, о футболе. Демьян молчал. Смотрел. И в его молчании было больше слов, чем в сотне признаний.

«Почему ты работаешь здесь?» — спросила она однажды, когда октябрьский туман окутал кладбище, превратив его в декорацию готического романа.

«Потому что мёртвые не лгут», — ответил он. — «А ты лжёшь себе каждый день».

Она должна была развернуться и уйти. Должна была испугаться человека, который знает о ней слишком много. Но вместо страха она почувствовала жар — где-то глубоко внутри, там, где давно было холодно.

«Что ты обо мне знаешь?»

«Всё», — он подошёл ближе, и запах осенних листьев и чего-то древнего окутал её. — «Я знаю, что ты не горюешь по матери. Ты приходишь сюда, потому что это единственное место, где чувствуешь себя живой. Среди мёртвых».

Никто никогда не понимал её так точно. Никто не видел сквозь маску приличной девушки из хорошей семьи, младшего бухгалтера в скучной фирме, одинокой тени в собственной жизни.

«Кто ты?» — прошептала Виктория.

Демьян улыбнулся. В свете его фонаря эта улыбка казалась почти нечеловеческой — слишком красивой, слишком острой, слишком опасной.

«Я тот, кто охраняет границу. Между теми, кто ещё дышит, и теми, кто уже нет».

Он не прикоснулся к ней той ночью. И следующей. И ещё много ночей после. Но каждую пятницу Виктория приходила на кладбище, и они гуляли между могилами, пока город спал. Он рассказывал ей истории тех, кто лежит под землёй — не скучные даты и имена, а настоящие истории. О любви и предательстве, о страсти и потерях, о тайнах, которые люди унесли с собой в могилу.

«Откуда ты это знаешь?» — спрашивала она.

«Они рассказывают мне. По ночам».

Она должна была считать его сумасшедшим. Вместо этого она влюблялась — медленно, мучительно, с каждым шагом по гравийным дорожкам, с каждым словом, сказанным в темноте.

В ноябре он впервые взял её за руку. Его пальцы были холодными — ледяными, будто он простоял на морозе много часов. Но когда он переплёл их с её пальцами, Виктория почувствовала, как что-то внутри неё вспыхнуло.

«Ты дрожишь», — сказал он.

«Мне холодно».

«Лжёшь».

Он притянул её к себе, и впервые за месяцы их странных встреч она оказалась близко — так близко, что видела каждую чёрточку его лица. Глаза цвета зимнего неба перед снегопадом. Шрам на виске — тонкий, почти незаметный. Губы, которые хотелось целовать, даже если это будет последнее, что она сделает в жизни.

«Я должен тебе кое-что сказать», — прошептал он. — «Пока не стало слишком поздно».

«Поздно для чего?»

«Для того, чтобы ты могла уйти».

Тишина. Даже вороны, вечные обитатели старых дубов, замолчали.

«Я не хочу уходить», — сказала Виктория. И поняла, что это правда — самая честная вещь, которую она произнесла за последние годы.

Демьян закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них было что-то новое — что-то похожее на боль. Или на голод.

«Я не такой, как ты думаешь. Я... не совсем живой. И не совсем мёртвый. Я застрял между мирами много лет назад. Охраняю эту границу, потому что должен. Потому что когда-то совершил ошибку, и это — моя плата».

Она должна была рассмеяться. Назвать его безумцем. Убежать.

Вместо этого она встала на цыпочки и поцеловала его. Его губы были холодными, как зимняя ночь, но поцелуй обжигал — словно кто-то зажёг огонь в её крови.

Когда они оторвались друг от друга, мир изменился. Виктория видела то, чего не видела раньше — полупрозрачные силуэты между надгробиями. Мёртвые, которые ещё не ушли. Которые смотрели на них, и в их пустых глазах было что-то похожее на зависть.

«Теперь ты видишь», — сказал Демьян. — «Теперь ты часть этого мира. Моего мира».

«Это... это реально?»

«Реальнее, чем всё, что ты знала раньше».

Она посмотрела на свои руки. Они слегка светились в темноте — едва заметно, словно кто-то зажёг под кожей свечу.

«Что теперь?» — её голос не дрожал. Странно, но она не боялась. Впервые за много лет она чувствовала себя... целой.

«Теперь у тебя есть выбор», — Демьян взял её лицо в ладони. — «Ты можешь уйти. Вернуться к своей жизни. К своему скучному офису и пустой квартире. Свечение исчезнет к утру, и ты забудешь меня. Забудешь всё».

«А если я не хочу забывать?»

Его глаза вспыхнули — на секунду, но она успела увидеть в них что-то первобытное, что-то древнее и дикое.

«Тогда ты останешься со мной. Будешь ходить по границе между мирами. Это... одинокая жизнь. Но не с тобой».

«Я проведу её с призраками».

«Со мной», — поправил он. — «И да, с призраками тоже. Но у них тоже есть истории. Есть тайны. Есть чему научить».

Виктория думала о своей жизни — той, что осталась за кладбищенскими воротами. О пустой квартире. О работе, которую она ненавидела. О людях, которые смотрели сквозь неё, будто она уже была призраком.

«А ты?» — спросила она. — «Ты хочешь, чтобы я осталась?»

Он не ответил словами. Вместо этого он поцеловал её снова — и в этом поцелуе было всё. Столетия одиночества. Голод по прикосновению. Страсть, которая пережила смерть.

Когда они оторвались друг от друга, первые лучи рассвета уже касались верхушек деревьев.

«Мне нужно идти», — сказала Виктория. — «На работу...»

«Ты вернёшься?»

Она посмотрела на него — на этого странного, красивого, невозможного человека, который украл её сердце так же легко, как ночь крадёт свет.

«В пятницу», — сказала она. — «Как всегда».

Но оба они знали, что она вернётся раньше. Что теперь, когда граница была нарушена, пути назад нет.

Виктория шла к выходу с кладбища, и призраки расступались перед ней — молча, почтительно, словно признавая в ней что-то новое.

У ворот она обернулась. Демьян стоял там, где она его оставила — высокий силуэт среди надгробий, с фонарём в руке.

Он поднял ладонь. Не прощание — обещание.

Виктория улыбнулась и вышла за ворота. Город просыпался вокруг неё — серый, обычный, живой. Но теперь она знала: за этой обыденностью скрывается другой мир. Мир, где мёртвые говорят, где границы можно пересекать, где любовь существует даже после смерти.

Мир, где её ждёт он.

На её безымянном пальце блестело кольцо — она не помнила, когда он его надел. Тонкий ободок из чёрного металла, холодный и тяжёлый.

Кольцо сторожа.

Кольцо, которое связывало её с границей между мирами — навсегда.

Виктория посмотрела на небо. Последние звёзды таяли в рассветном свете.

«До пятницы», — прошептала она.

Где-то в глубине кладбища ворон закричал — то ли предупреждение, то ли благословение.

Она не обернулась. Она знала, что теперь — что бы ни случилось — она больше никогда не будет по-настоящему одинока. Даже если цена за это — вечность на границе между жизнью и смертью.

Даже если цена — её человечность.

Некоторые вещи стоят любой цены.

И любовь — одна из них.

тёмная романтика кладбище ночной сторож запретная любовь мистика граница миров готический роман страсть

Участок 11,8 сот. ИЖС + проект виллы-яхты - Image 1

Участок 11,8 сот. ИЖС + проект виллы-яхты - Image 2

Участок 11,8 сот. ИЖС + проект виллы-яхты - Image 3

Участок 11,8 сот. ИЖС + проект виллы-яхты - Image 4

Участок 11,8 сот. ИЖС + проект виллы-яхты - Image 5

Участок 11,8 сот. ИЖС + проект виллы-яхты

2 400 000 ₽

Калининградская обл., Зеленоградский р-н, пос. Кузнецкое

Участок 1180 м² (ИЖС) в зоне повышенной комфортности. Газ, электричество, вода, оптоволокно. В комплекте эксклюзивный проект 3-этажной виллы ~200 м² с бассейном, сауной и террасами. До Калининграда 7 км, до моря 20 км. Окружение особняков, первый от асфальта.

Подробнее

Классика в нашем времени 25 февр. 16:38

Re: Re: Fwd: СРОЧНО — клиент в Трансильвании не отпускает из замка (тикет #6660)

Классика в нашем времени

Современная интерпретация произведения «Дракула (Dracula)» автора Брэм Стокер

**От:** Питер Хокинс
**Кому:** Джонатан Харкер
**Копия:** HR-отдел
**Тема:** Командировка — Трансильвания, клиент: граф Дракула
**Дата:** 3 мая, 09:14

Джонатан,

Слушай. Направляю тебя к одному клиенту. Граф Дракула — звучит как из кино, знаю. Замок, Борго-Пасс, Трансильвания. Адрес — собственно, замок и есть адрес. Навигатор разберётся. Или разберётся.

Хочет купить недвижимость в Лондоне. Несколько участков. Бюджет для него не вопрос.

Платит хорошо. Но странный. Эксцентричный, как принято говорить, когда имеешь в виду «необычный, но богатый». Просил, чтобы приехал лично. Я бы сам съездил — спина, долгая история — так что ты тут нужен.

Документы во вложении. Доверенность, список объектов.

P.S. Апрельский тайм-шит не забудь.

С уважением,
Питер Хокинс
Управляющий партнёр

---

**От:** Джонатан Харкер
**Кому:** Мина Мюррей
**Тема:** Долетел!
**Дата:** 5 мая, 21:03

Мина, любимая,

Приехал. Ну, почти. В Бистрице остановился — маленький город, горы вокруг, красиво на самом деле. Завтра карета до замка.

Странное произошло. Когда хозяйка гостиницы услышала, куда я еду, она давай креститься. Суёт мне в руки распятие. Я отказываться пытался — неловко же, я англиканец — но как-то странно посмотрела, и я взял. Взял это распятие.

Местные все нервные. Водитель сказал попутчикам какое-то слово — может быть, «вролок», может, «влкослак» — не расслышал. Все разом замолчали. Гугл тут не поможет: роуминг пятнадцать фунтов за мегабайт.

Скучаю. Завтра напишу из замка.

Твой Дж.

---

**От:** Джонатан Харкер
**Кому:** Питер Хокинс
**Тема:** Re: Командировка — Трансильвания, клиент: граф Дракула
**Дата:** 7 мая, 02:47

Питер,

Дошли. Дорога — отдельная история. Карета мчалась ночью по горам, волки, кучер рычит или смеётся (непонятно), я думаю о тайм-шитах. Помогает, кстати.

Замок. Граф встретил в дверях. Пожал руку. Холодная — ледяная просто. Логично, если честно. Стены похоже не отапливали с древних времён.

Сам по себе: высокий, очень бледный. Усы. Уши заострённые. Губы ярко-красные. Брови сросшиеся. На ладонях волосы. Ногти длинные. Дыхание при разговоре — специфическое.

Но вежлив. Стол накрыл, сам не ел — говорит, интервальное голодание или что-то. Обсуждали недвижимость. Интересует его Карфакс — поместье старое, рядом психиатрическая больница. Я предложил вариант получше, но он твёрдо стоит: только Карфакс. Странный выбор, но клиент всегда прав.

Одна проблема. Wi-Fi в замке нет. Вообще. Спросил пароль — граф посмотрел, как на идиота. Потом улыбнулся. Зубы у него... забей. Интернет только на третьем этаже, у одного окна, если вот так (половину корпуса высунуть). Письмо отправляю отсюда.

С уважением,
Джонатан Харкер

---

**От:** HR-отдел
**Кому:** Джонатан Харкер
**Тема:** НАПОМИНАНИЕ: Тайм-шит за апрель — просрочен
**Дата:** 8 мая, 10:00

Уважаемый Джонатан,

Напоминаем, что отчёт о рабочем времени за апрель не поступил. Просим предоставить в течение двух рабочих дней.

С уважением,
HR-отдел

---

**От:** Джонатан Харкер
**Кому:** Мина Мюррей
**Тема:** Не звони, напишу сам
**Дата:** 10 мая, 03:22

Мина.

Не знаю, как это объяснить.

В замке нет зеркал. Ни одного. Я вытащил своё карманное — бриться надо. Граф входит. Видит зеркало. И его там нет. То есть он стоит за моей спиной, я его вижу боком, но в отражении — пусто. Я оборачиваюсь — стоит, улыбается. Поворот к зеркалу — опять ничего. Потом он просто выхватил зеркало и выбросил в окно. Сказал: «Тщеславие мужчине не к лицу».

Я в тот момент порезался бритвой. Капля крови на щеке. И когда он это заметил, то — как бы сказать — потянулся ко мне. К лицу. Рукой. Глаза у него стали другие. Потом он распятие увидел на моей шее (помнишь, хозяйка дала?), и его отбросило. Как от толчка.

Потом извинился. Сказал — аллергия на серебро.

Мина. Распятие из меди.

Люблю. Скучаю. Часто писать не смогу — сигнал каждый день хуже.

---

**От:** Джонатан Харкер
**Кому:** Питер Хокинс
**Тема:** Re: Re: Командировка — Трансильвания
**Дата:** 12 мая, 04:13

Питер.

Двери. Все заперты. Я проверил — аккуратно, каждую, методично. Замок — это тюрьма. Красивая, да. Арки готические, гобелены (пятнадцатый век), но тюрьма. Настоящая.

Днём граф куда-то исчезает. Целиком. Обошёл всё здание — его нигде нет. Ночью появляется, как ни в чём не бывало. Хочет обсуждать недвижимость в три часа ночи. Я показываю планы. Он спрашивает: «Расскажите мне о Лондоне. Какие там люди? Много ли их на улицах по ночам?» — и облизывается.

Он облизывается, Питер.

Мне нужна эвакуация. Или повышение. Или оба варианта.

P.S. Вчера ночью видел. Вылез из окна. Третий этаж. Полез вниз по стене. Головой вниз. Как ящерица. В плаще.

P.P.S. Тайм-шит заполню, когда выберусь.

---

**От:** Граф Дракула
**Кому:** Питер Хокинс
**Тема:** Ваш сотрудник и объекты в Лондоне
**Дата:** 14 мая, 23:58

Уважаемый господин Хокинс,

Выражаю благодарность за молодого специалиста. Джонатан весьма… аппетитен. Компетентен. Ошибка в слове. Компетентен, разумеется.

Объекты подходят. Карфакс — то, что требуется. Уединённо, рядом больница (интересные люди, люблю таких соседей), большая территория. Часовню приспособлю — ящики с землёй поместятся прекрасно.

Оформите сделку. Оплачу золотыми дукатами. Надеюсь, это не проблема. Я человек старой закалки.

Уточню также: есть ли в Лондоне доставочные конторы ночного режима? Потребуется регулярная… логистика.

С почтением,
Граф Дракула
Замок Дракула, Трансильвания

*Подпись: Кровь — не вода*

---

**От:** Питер Хокинс
**Кому:** Граф Дракула
**Копия:** Джонатан Харкер
**Тема:** Re: Ваш сотрудник и объекты в Лондоне
**Дата:** 15 мая, 11:30

Уважаемый граф,

Рады, что объекты устроили!

По дукатам — бухгалтерия работает только с банковскими переводами. Возможно, их обменять? Если оригиналы XV века, то тут скорее аукцион Sotheby's, чем обменный пункт.

Джонатан, жду документы. Как дела?

С уважением,
Питер Хокинс

---

**От:** Джонатан Харкер
**Кому:** Питер Хокинс
**Тема:** ПОМОГИТЕ
**Дата:** 19 мая, 01:04

Питер, слушайте внимательно.

Он не человек.

Вчера ночью. Я не спал — в коридорах что-то ходит, шаркает (забей). Нашёл комнату. Запретную комнату. Зашёл. Там были женщины. Три. Красивые. Очень. Они появились — из лунного света, из пыли, не знаю откуда. Одна наклонилась ко мне. К шее. Я почувствовал её зубы. Два острых… предмета.

Потом он ворвался. Отшвырнул её. Сказал — дословно, Питер: «Этот принадлежит мне!»

Что это значит? Я знаю, что это значит. И знать не хочу.

А потом бросил им мешок. В мешке что-то шевелилось.

Мне плевать на сделку. На повышение. На тайм-шит.

Домой. Мне нужно домой.

---

**От:** HR-отдел
**Кому:** Джонатан Харкер
**Тема:** ФИНАЛЬНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Тайм-шит за апрель
**Дата:** 20 мая, 10:00

Уважаемый Джонатан,

Тайм-шит за апрель до сих пор не заполнен. Вопрос передан руководству. Возможны последствия: удержание из зарплаты.

Кстати — тренинг по кибербезопасности. 25 мая дедлайн. Каждый год одно и то же.

С уважением,
HR-отдел

---

**От:** Джонатан Харкер
**Кому:** Мина Мюррей
**Тема:** (без темы)
**Дата:** 25 мая, 04:51

Мина. Если это вообще тебе дойдёт.

Уехал.

То есть — уехали ящики. Пятьдесят штук, деревянные, огромные, и когда их грузили, цыгане молчали, просто молчали, и на каждом ящике адрес — Лондон, чёртов Лондон. Земля там. Кладбищенская. Я знаю по запаху.

Он идёт к вам.

Я заперт. Дверь заперта снаружи на замок, может быть, ещё один замок внизу, ключ потеряли, неважно, суть одна: за дверью обрыв, внизу волки, если прыгну — пятьсот метров без парашюта, если остаюсь — ночью три женщины ходят вокруг комнаты, шепчут что-то непонятное, язык не знаю.

Спускаюсь по стене. Как он. Другой вариант отпадает.

Окно, карниз, стена. Сошёл ли я с ума? Может. Может, это просто солнце. Может, эти пятнадцать фунтов за мегабайт роуминга... да не суть.

Если завтра ничего не слышишь — позвони послу. И полицейским. И ван Хельсингу — помнишь его? Тот профессор-чудак из Амстердама, что на Люсиной вечеринке про вампиров толковал, мы все смеялись тогда, как дети.

Мы ошиблись.

Тебя люблю. Молись.

Дж.

P.S. Табель за апрель я не заполнил. Если что случится — передай кадрам мои извинения.

---

**От:** Мина Мюррей
**Кому:** Джонатан Харкер
**Тема:** Re: (без темы)
**Дата:** 25 мая, 08:15

ДЖОНАТАН?!!

По стене? КАКИЕ ВОЛКИ? Ящики с землёй??

Звоню послу. Сейчас же.

Ван Хельсинг. Ты прав. Визитка где-то осталась — "Абрахам ван Хельсинг, MD, PhD, профессор необъяснимого". Я подумала тогда — чудак этот.

Не прыгай. ПОЖАЛУЙСТА. Табель неважен. Просто приезжай.

М.

---

**От:** Mailer-Daemon
**Кому:** Мина Мюррей
**Тема:** Delivery Status Notification (Failure)
**Дата:** 25 мая, 08:16

Your message to j.harker@hawkins-partners.co.uk could not be delivered.

The recipient's mailbox is unavailable. The server at castledracula.ro is no longer responding.

Error 550: User unknown or server terminated.

---

**От:** Абрахам ван Хельсинг
**Кому:** Мина Мюррей
**Тема:** Re: СРОЧНО — мой жених в Трансильвании
**Дата:** 26 мая, 14:22

Дорогая Мина,

Письмо вашего Джонатана. Прочитал. Три раза. Потом коньяк. Потом ещё раз.

Всё, что вы пишете — бледность такая, что в зеркало не отражается, ходит по стенам, ящики, набитые землёй, три женщины с зубами — совпадает полностью, полностью с тем, что я тридцать лет изучаю, за что меня из двух университетов выпроводили.

Вылетаю завтра первым рейсом. Чеснока раздобудьте. Кучу. Для готовки не нужен.

Слушайте внимательно: если придёт к вам мужчина — высокий, бледный, усы, красивые губы, акцент иностранный, скажет, что сосед новый, — не впускайте. Ни при каких условиях. Даже если вино несёт. Вино — это самый подозрительный знак.

Честно,
Абрахам ван Хельсинг
MD, PhD, D.Litt.
Профессор необъяснимого

P.S. Сколько стоит чеснок в Лондоне? Бюджет у меня не резиновый.

---

**От:** HR-отдел
**Кому:** Джонатан Харкер
**Тема:** Строгий выговор — тайм-шит
**Дата:** 30 мая, 10:00

Уважаемый Джонатан,

Вы систематически не сдаёте табель рабочего времени. Тренинг по кибербезопасности не пройден. Руководство приняло решение о вынесении строгого выговора.

Свяжитесь с нами как можно быстрее.

С уважением,
HR-отдел

*Примечание: ваш корпоративный VPN использовался в 3:47 ночи с IP-адреса в Трансильвании. Это нарушение политики информационной безопасности. Требуется объяснение.*

Дракула Брэм Стокер классика в email корпоративная переписка готический роман вампир современная адаптация юмор

Продолжение классики 26 февр. 10:56

Последние письма Уолтона: неизвестный эпилог «Франкенштейна»

Творческое продолжение классики

Это художественная фантазия на тему произведения «Франкенштейн, или Современный Прометей» автора Мэри Шелли. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?

Оригинальный отрывок

Сказав это, он выпрыгнул из окна каюты на ледяной плот, находившийся подле корабля. Его подхватили волны и понесли прочь, и вскоре он затерялся во мраке ночи.

— Мэри Шелли, «Франкенштейн, или Современный Прометей»

Продолжение

Письмо от 3 сентября 17** года

Дорогая Маргарет!

Я продолжаю писать тебе, хотя уже не уверен, что эти строки когда-нибудь достигнут Англии. Корабль поворачивает на юг. Команда ликует — они возвращаются домой, к жёнам, к пивным кружкам, к простой жизни, в которой мёртвые не встают и не разговаривают. Мне бы их спокойствие.

Тело Франкенштейна мы опустили в море сегодня на рассвете. Я сам зашил его в парусину — руки тряслись, игла входила криво, и матрос Хопкинс, глядя на мою работу, хмыкнул. Пусть хмыкает. Я не стал произносить молитву. Какую молитву читать над человеком, который сотворил жизнь из мёртвой плоти? Тело скользнуло за борт почти беззвучно; лёд расступился ровно настолько, чтобы принять его, и сомкнулся снова. Двадцать секунд — и от Виктора Франкенштейна не осталось ничего, кроме ряби на чёрной воде.

Нет. Осталось кое-что ещё.

В его каюте — я туда заходил трижды за день, каждый раз убеждая себя, что в последний, — я обнаружил тетрадь. Не ту, по которой он рассказывал мне свою историю. Другую. Маленькую, в кожаном переплёте, с обгоревшим углом; страницы пахли чем-то кислым, аптечным. Химикаты. Или страх — кто знает, может, страх тоже имеет запах.

Я не стал её открывать. Пока не стал.

***

Письмо от 7 сентября

Маргарет, я лгал тебе. Я открыл тетрадь в тот же вечер.

Там — формулы. Рисунки. Схемы гальванических аппаратов, каких я не видел ни в одном научном журнале, а я, смею думать, читал их достаточно. На полях — почерк Франкенштейна, этот мелкий нервный почерк, буквы скачут, будто писавший торопился или боялся, что его застанут. Рядом с чертежом человеческого торса — пометка: «Ошибка в седьмом позвонке. Исправить. Не допустить повторно». И ниже, другими чернилами, более свежими: «Зачем я это записываю? Уничтожить».

Но он не уничтожил.

Я просидел над тетрадью до четырёх утра. Свеча догорела, я зажёг другую. Пальцы замёрзли — в каюте холод собачий, а камбуз погас часа два назад, — но я не мог остановиться. Маргарет, это... Нет, я не буду описывать подробности. Ты не должна этого знать. Никто не должен.

Скажу лишь одно: Франкенштейн не солгал мне. Он действительно создал живое существо. Но в тетради описан не один эксперимент.

А три.

***

Письмо от 12 сентября

Дорогая сестра!

Мы миновали семидесятую параллель. Льды отступают. Воздух потеплел — если это можно назвать теплом; по крайней мере, борода перестала покрываться инеем к обеду. Матросы повеселели. Хопкинс поёт по вечерам — у него противный тенор, но команде нравится.

Я не пою.

Четвёртую ночь подряд мне снится одно и то же: ледяная равнина, чёрное небо без звёзд, и вдали — огонь. Костёр. Огромный, в полнеба. Я иду к нему по льду, и лёд трещит под ногами, но я почему-то знаю, что не провалюсь. Подхожу ближе. У костра — фигура. Та самая. Жёлтая кожа, обтягивающая мышцы; глаза — мутные, водянистые, но живые; живые так, как не бывают живы глаза у людей. Существо сидит, обхватив колени руками, и смотрит в огонь. Оно не горит.

Я просыпаюсь мокрый, с бешеным сердцем.

***

Письмо от 18 сентября

Маргарет.

Сегодня случилось нечто, от чего у меня до сих пор дрожат руки — я пишу, прижимая левую к столу, иначе строчки расползаются.

На рассвете впередсмотрящий заметил на льдине предмет. Мы подошли ближе. Льдина была невелика — саженей шесть в поперечнике, — и на ней лежали остатки костра. Обугленные брёвна, зола, оплавленный лёд по краям. Зола была холодной. Но вот что заставило меня схватиться за поручень: рядом с кострищем — следы. Большие, босые, вдавленные в лёд с такой силой, что я видел оттиски каждого пальца.

След вёл к краю льдины.

И обрывался.

Лейтенант Грей, человек трезвый и не склонный к фантазиям, предположил, что некий туземец — он так и сказал, «туземец», хотя какие, к дьяволу, туземцы в Арктике? — развёл костёр и спрыгнул в воду. Команда согласилась. Я промолчал.

Он не умер, Маргарет. Существо Франкенштейна не сгорело на погребальном костре. Оно ушло.

Куда?

***

Письмо от 25 сентября

Прости, что не писал неделю. Был болен — или думал, что болен. Жар, озноб, странная ломота в костях. Корабельный врач, старина Мюррей, осмотрел меня и пожал плечами: «Переутомление, капитан. И, возможно, плохая солонина». Солонина действительно отвратительная. Но дело, конечно, не в ней.

Я перечитал тетрадь. Всю. Дважды.

Третий эксперимент — Маргарет, мне стыдно признаваться, но я должен кому-то сказать, иначе сойду с ума. Третий эксперимент Франкенштейн описывает как «незавершённый». Он начал создавать подругу для своего создания — помнишь, я рассказывал тебе об этом? — и уничтожил её. Но в тетради, в самом конце, на странице, заляпанной чем-то бурым (кровью? реактивом?), есть запись от ноября прошлого года. Всего три строки:

«Я понял, в чём была ошибка. Не в материале. Не в гальваническом токе. Ошибка в том, что я хотел создать слугу. Нужно было создать равного».

И ниже — зачёркнуто, но я разобрал:

«Бог создал человека по своему подобию. Я же создал чудовище по своему страху».

***

Письмо от 2 октября

Мы в виду Шпицбергена. Через неделю — Норвегия. Через три — Англия.

Тетрадь лежит в моём сундуке, под двойным замком. Я решил. Я отвезу её в Лондон. Покажу... кому? Дэви? Он поймёт химию, но не поймёт ужаса. Кольриджу? Тот напишет поэму и назовёт это вымыслом. Тебе? Ты перекрестишься и скажешь, чтобы я бросил её в камин.

Может, ты и права будешь.

А может — нет.

Вчера ночью, Маргарет, я вышел на палубу. Небо было ясное, ледяные звёзды пересыпались, как соль на чёрной скатерти. Я стоял у борта и смотрел на воду. Тёмная, маслянистая, она колыхалась лениво; изредка вспыхивал фосфорический блеск — планктон, объяснил бы Мюррей, — и гас. И вдруг мне показалось, что там, внизу, в этой чернильной глубине, что-то движется. Что-то большое, длинное, бледное. Я перегнулся через борт.

Ничего.

Разумеется, ничего. Блик от луны. Медуза. Моё собственное воображение, разъеденное бессонницей и тетрадью Франкенштейна.

Но я стоял и смотрел ещё минут двадцать. Или час. На палубе было так тихо, что я слышал, как скрипит такелаж и где-то внизу, в трюме, пищит крыса. Ветер утих. Море застыло. И в этой тишине мне почудился звук — негромкий, утробный, похожий на стон. Или на дыхание. Или — нет, это безумие, я знаю, — на плач.

Тварь Франкенштейна плакала. Где-то там, в ледяной темноте. Одна.

Я ушёл в каюту. Лёг. Не заснул до рассвета.

***

Письмо от 9 октября, Тромсё, Норвегия

Дорогая Маргарет!

Мы пришвартовались вчера вечером. Город маленький, деревянный, пахнет рыбой и дёгтем. Матросы разбежались по тавернам. Хопкинс напился в первый же час и подрался с каким-то норвежцем — что-то не поделили, кажется, женщину или селёдку, впрочем, здесь одно от другого отличается не сильно.

Я остался на корабле.

Сижу в каюте, передо мной — тетрадь. Рядом — свеча, бутылка скверного бренди (взял у Мюррея в долг) и чистый лист бумаги. Я хочу записать всё, что узнал, пока помню. Пока могу отличить — что было на самом деле, а что мне привиделось в арктическом бреду.

Но вот в чём штука, сестра. Чем дальше мы от полюса, тем труднее мне поверить в то, что я видел собственными глазами. Франкенштейн — был. Лежал на моей койке, кашлял кровью, рассказывал свою историю голосом, в котором ужас спёкся с чем-то похожим на гордость. Его создание — стояло надо мной в полумраке каюты, восемь футов жёлтой кожи и мышц, и говорило — Боже, как оно говорило, — фразами, которых устыдился бы не всякий профессор риторики. Я трогал поручень, за который оно держалось. Я видел вмятину на дереве от его пальцев.

Но здесь, в Тромсё, при свете нормальных, незаполярных сумерек, всё это кажется горячечным бредом. Команда не обсуждает случившееся. Лейтенант Грей, когда я вчера за ужином упомянул «нашего пассажира», посмотрел на меня как на сумасшедшего и перевёл разговор на погоду. Может, они забыли. Может, хотят забыть. А может — и это самое страшное — может, всё это случилось только со мной.

Тетрадь. Тетрадь — вещественное доказательство. Я держу её в руках. Кожаный переплёт, обгоревший угол. Формулы. Рисунки. Почерк Франкенштейна.

Но что если это мой почерк?

Нет. Чушь. Я устал.

***

Письмо от 14 октября, Берген

Маргарет, коротко. Некогда.

В порту Бергена, у причала, я разговорился с капитаном голландского китобойца. Его зовут ван дер Хоф — краснолицый, огромный, похожий на варёную свёклу в морском мундире. Мы выпили по кружке чего-то горячего и мерзкого, он рассказывал о своём промысле, я слушал вполуха. И вдруг:

«А, — говорит, — слыхали новость? Прошлой зимой исландские рыбаки выловили из моря странную штуку. Сеть порвалась — представляете, тресковая сеть, — и в ней запуталось что-то... большое. Живое. Они клянутся, что оно выглядело как человек, только крупнее. Гораздо крупнее. Жёлтая кожа, говорят. Перепугались до полусмерти, обрубили канат и удрали».

Я поставил кружку. Руки — нет, не тряслись. Одеревенели.

«Когда это было?» — спрашиваю.

«Да месяца три назад. Может, четыре. Кто их, исландцев, разберёт — они врут почище наших».

Он засмеялся. Я тоже засмеялся.

Потом вернулся на корабль, закрыл дверь каюты, сел на пол и долго — минут сорок, может быть, — сидел, глядя в стену.

Оно живо. Существо живо. Оно не сожгло себя. Оно лгало — или передумало. Или костёр не взял его; в конце концов, если оно было создано из мёртвой материи, оживлённой электричеством, — кто сказал, что огонь может его убить? Франкенштейн не упоминал об этом. В тетради — ни слова.

Оно бродит где-то между Исландией и Норвегией. Одинокое. Бессмертное, быть может. Ненавидящее людей — и отчаянно тоскующее по ним.

Я должен его найти.

Маргарет, прости. Я знаю, что обещал вернуться. Я знаю, что ты ждёшь. Но подумай: кроме меня, на свете нет ни одного человека, который знает правду. Франкенштейн мёртв. Клерваль мёртв. Элизабет мертва. Все, кого касалась эта история, — мертвы. Остался только я. И тетрадь.

Если я вернусь в Англию, я запру тетрадь в ящик стола и буду жить дальше, и через год, через два поверю, что ничего не было. Что мне всё приснилось. Что существо — выдумка больного швейцарца, а я — дурак, поверивший сказке.

Но оно не сказка. Оно где-то плывёт сейчас, в холодном море. Живое.

Я нанимаю шлюп. Беру четверых матросов — норвежцев, они знают эти воды. Иду на север. К Исландии.

Не жди меня к Рождеству.

Твой брат,
Р. Уолтон

P.S. Если я не вернусь — а такое возможно, я не питаю иллюзий, — знай: тетрадь я оставил в тайнике на борту нашего корабля, под третьей доской от камбуза, правый борт. Делай с ней что хочешь. Сожги. Или отдай в Королевское общество. Или прочти сама — ты всегда была умнее меня.

P.P.S. На тетради — пятно бурого цвета. Это не кровь. Это бренди. Я пролил.

Франкенштейн Мэри Шелли продолжение классики готический роман Уолтон Арктика чудовище Франкенштейна эпистолярный роман

Лента контента

Тред. Клиент — граф. Замок — на скале. WiFi нет. Двери заперты. Кажется, я здесь насовсем

Квинси: ненаписанная тетрадь Джонатана Харкера

Разоблачение «чёрной литературы»: почему её жгли, запрещали — и всё равно читали до дыр

Ночной сторож кладбища украл моё сердце

Участок 11,8 сот. ИЖС + проект виллы-яхты

Re: Re: Fwd: СРОЧНО — клиент в Трансильвании не отпускает из замка (тикет #6660)

Последние письма Уолтона: неизвестный эпилог «Франкенштейна»

Тред. Клиент — граф. Замок — на скале. WiFi нет. Двери заперты. Кажется, я здесь насовсем

Квинси: ненаписанная тетрадь Джонатана Харкера

Разоблачение «чёрной литературы»: почему её жгли, запрещали — и всё равно читали до дыр

Ночной сторож кладбища украл моё сердце

Участок 11,8 сот. ИЖС + проект виллы-яхты

Re: Re: Fwd: СРОЧНО — клиент в Трансильвании не отпускает из замка (тикет #6660)

Последние письма Уолтона: неизвестный эпилог «Франкенштейна»

Теги