Колыбельная без слов
Павел работал ночным сторожем в старом детском саду, закрытом на ремонт уже третий год. Здание стояло пустым, с облупившейся краской на стенах и заколоченными окнами. Платили хорошо — за то, чтобы никто не лез. Но в три часа ночи из музыкального зала начинала играть мелодия. Одна и та же колыбельная. Каждую ночь.
Сначала он думал — радио. Где-то осталось включённым, забытым. Он обыскал здание сверху донизу в первую же неделю. Никакого радио не было. Никаких проигрывателей, плееров, динамиков. Только пустые комнаты, маленькие стулья, расставленные в ряды, и выцветшие рисунки на стенах.
Мелодия всегда начиналась в три. Тихая, нежная колыбельная — Павел не узнавал её, но она казалась знакомой, как будто он слышал её в детстве и забыл. Она звучала минуты три-четыре, потом стихала. И наступала тишина до утра.
Он перестал обращать внимание. Странность места, акустический глюк, чёрт его знает что. Он сидел в своей каморке, пил чай, читал книги, смотрел сериалы на ноутбуке. Когда начиналась колыбельная, он просто делал звук погромче.
Но в ту ночь — пятницу, тринадцатое число, хотя он узнал об этом только утром — всё изменилось.
Колыбельная началась как обычно. В три часа, тихо, из музыкального зала. Но в этот раз она не затихла через три минуты. Она продолжала звучать. И становилась громче.
Павел снял наушники. Мелодия заполняла коридоры, просачивалась сквозь стены. Она была везде — нежная, убаюкивающая и абсолютно неправильная. Потому что к ней добавились голоса.
Детские голоса.
Они не пели слова — просто мычали мелодию, тихо, хором, как делают дети, когда засыпают. Десятки голосов. Может, сотни.
Павел встал. Ноги несли его сами — он не хотел идти, но шёл. По тёмному коридору, мимо дверей с табличками «Группа Солнышко», «Группа Радуга», «Группа Звёздочка». Двери были закрыты. Но за ними — он слышал — кто-то был.
Тихое дыхание. Шорох простыней. Скрип маленьких кроваток.
Он остановился у двери музыкального зала. Мелодия звучала оглушительно — невозможно громко для пустого здания без электричества. Он положил руку на ручку. Металл был тёплым. Почти горячим.
Он открыл дверь.
Зал был пуст. Старый рояль стоял в углу, покрытый серой тканью. Маленькие стулья выстроены полукругом. На стенах — нотные листы, приколотые кнопками, пожелтевшие от времени.
Мелодия стихла в тот момент, когда он переступил порог.
И тогда он увидел их.
Сначала — тени на стенах. Маленькие, детские силуэты. Они двигались, хотя в зале не было источника света. Покачивались, как будто танцевали под музыку, которая уже не звучала.
Потом — отпечатки на пыльном полу. Десятки крошечных следов, ведущих от двери к роялю и обратно. Их не было, когда он вошёл. Они появлялись прямо у него на глазах.
И наконец — рисунки.
Он подошёл к стене, где висели детские рисунки. Раньше там были обычные картинки — домики, солнце, мама-папа. Теперь на каждом листе было одно и то же: чёрная фигура. Высокая, без лица, с длинными руками. Она стояла среди нарисованных детей. И держала их за руки.
Павел попятился. Споткнулся о стул. Упал.
И тогда рояль заиграл.
Ту самую колыбельную. Медленно, нежно. Клавиши опускались сами — он видел это отчётливо. Никого не было за инструментом. Просто клавиши двигались, и музыка лилась, и детские голоса снова зазвучали — теперь совсем близко, прямо у него над головой.
Он не помнил, как выбрался. Очнулся уже на улице, у ворот, с разбитыми в кровь коленями и ободранными ладонями. Рассвет едва занимался.
Он уволился в тот же день. Не стал объяснять причину, просто написал заявление и ушёл.
Прошло два месяца. Павел нашёл другую работу — в супермаркете, в ночную смену. Там светло, людно, играет попсовая музыка из динамиков.
Но каждую ночь, ровно в три часа, он слышит её. Колыбельную без слов. Тихую, еле различимую. Она играет у него в голове — или где-то совсем рядом.
И иногда, засыпая, он чувствует, как маленькие пальцы берут его за руку.
Они нашли его.
Они хотят, чтобы он пел вместе с ними.
Загрузка комментариев...