Развлекательная лента

Инес Дельгадо приехала в Оахаку. Учиться у местных керамистов, слепить что-нибудь стоящее.

Барро негро — чёрная керамика, штат её кичится, в сувенирных лавках лежит рядом с фигурками Дон Кихота. Мастерскую на краю города нашла; возле кладбища, дешево сдавалась. Тихо. Важно было тихо. Глина — красная, жирная, в руках вязкая, послушная.

Первый месяц был как надо.

Лепила. Обжигала в печи (которая дымила, как чёрт, весь дом прокапчивала). На рынке туристам продавала фигурки животных, кружки с узорами, тарелки. Вполне нормально было.

Потом появились чужие.

Первую нашла на полке между своими работами. Грубая, как ребёнок сделал, причем маленький ребенок, едва державший карандаш. Человеческая фигура, пятнадцать сантиметров. Без лица. Без деталей. Силуэт — и всё.

Инес подумала, что забыла. Лепила же ночью; по ночам человек забывает всё. Сосредоточение, память, чувство времени — всё уходит. Может быть.

На следующий день их было три.

На подоконнике в ряд; все одинаковые, все без лиц, все развёрнуты в сторону её кровати (матрас в мастерской лежал, за ширмой из ткани).

Взяла одну, вертела. Рассматривала. Глина — не её. Другой сорт, темнее, грубче; на поверхности отпечатки пальцев — четкие, глубокие, видны отчетливо.

Сфотографировала. Показала знакомому полицейскому из Мехико (тот когда-то проводил расследование неподалеку, они встречались в кафе).

Он проверил, час ждала она, потом перезвонил.

"Таких отпечатков нет. Узор не соответствует ни одному человеку. Вообще ни одному в базе."

"Как это?"

"У этих пальцев — шесть линий. Вместо трёх стандартных типов узора. Такого не существует."

Выбросила фигурки в мусор (или в какой-то бак, не помнила). Вечером пошла на рынок, мескаль пила с продавщицей текстиля. Та рассказывала про День мертвых, про алтари, про цветы и подношения.

"А знаешь, — наклонилась та ближе, как секретом поделиться, — здесь раньше делали подношения не мертвым. А ему. Тому, кто стоит между."

"Между чем?"

"Между живыми и мертвыми. Между мирами, значит. Ему руки нужны. Лепить не может сам. Берёт чужие."

Инес смеялась. Мескаль — вот что смешит людей; от мескаля всё становится смешным, даже когда не должно быть.

Ночью в мастерской было шесть фигурок. Те, что выбросила, и три новые. Полукруг вокруг матраса.

Свет включила. Дверь — заперта. Окна — целые. Её глина на полу не тронута, лежит как лежала. Но рядом — комки другой. Темной. Влажной. Как только что разминали.

Не спала. До рассвета сидела и смотрела на них. В голове — мелодия. "Я хочу быть с тобой, я хочу быть с тобой..." Наутилус Смирнова; из старого плеера, который она не включала.

Плеер на полке. Выключен. Батарейки вынуты (она помнила, вынимала). А музыка идёт. Откуда-то. Из стен. Из самой глины.

На четвёртую ночь проснулась от звука. Мокрый, хлюпающий, ритм какой-то. Лепили.

Не двигалась. Закрыла глаза и слушала. Руки — слышала именно руки. Шлёпанье влажной глины, разминание пальцами, формовка на скорую руку. За гончарным кругом кто-то работал, не спеша.

Круг не вращался — она знала, знала точно, потому что круг её электрический и шнур вырван, лежит рядом с розеткой. Но звук лепки продолжался. Кто-то руками формировал что-то.

Когда всё стихло, открыла глаза. На круге стояла новая фигурка. Больше остальных. Тридцать сантиметров, может быть, больше. С лицом.

С её лицом.

Грубо, неловко, но узнаваемо. Нос, скулы, подбородок. Даже родинка над губой скопирована.

Схватила и разбила об пол. Куски разлетелись. Собрала их в охапку, выбросила в бак на улице, вытерла руки об рубашку.

Утром фигурка стояла на столе. Целая. Ни царапины. И рядом — ещё одна. С лицом. С её лицом. Но эта — руки прижаты к животу, и в руках внутри что-то. Крошечная фигурка.

Уехала в тот же день. Мастерскую оставила, вещи, всё.

В Мехико заходила в хозяйственный магазин, коробки нужны были. На полке между скотчем и маркерами стояла фигурка. Глиняная. Без лица. Пятнадцать сантиметров. Из темной глины, грубой.

Продавец сказал, что не знает откуда.

Керамикой она больше не занимается. Но каждое утро на подоконнике — красная пыль. Глиняная. Мелкая. Как будто всю ночь кто-то лепил под окном, и пыль летела внутрь, оседала на стекле.

И пальцы по утрам — в глине. Хотя она не прикасалась к ней месяцами. Года два уже, может быть.

Зоя потеряла кольцо на похоронах.

Бабушкино. Серебро, там был аметист — нет, фиолетовый камень, как его назвать точнее. Витая оправа, старинная, тяжёлая — из тех вещей, что весят больше, чем положено, потому что в них — память, значит. Кольцо было велико. На два размера. Зоя носила его на большом пальце и всё равно постоянно поправляла, потому что оно норовило соскользнуть, норовило упасть, как и случилось в итоге.

Соскользнуло. Просто так — соскользнуло.

Между третьим рядом и выходом где-то. Она заметила только в машине — посмотрела на руку, а там пусто. Голая ладонь. Как ампутация (мелкая, невидимая), но болит. Чёрт.

Вернуться днём? Работа. Совещания. Её начальник с его фразой — Зоя, презентация не сделает себя сама. Да, спасибо, это она как раз и пыталась доказать три года подряд.

Вернулась ночью. Без выбора.

Одиннадцать вечера. Октябрь. Холод — ещё не зимний, но уже такой, что пронизывает; из тех ночей, когда понимаешь: осень — это не золотая пора, а просто умирание, медленное, красивое, но умирание.

Кладбище. В Сокольниках. Небольшое, старое, зажато между парком и домами. Ограда низкая — раз-два, и перелезла. Ладонь поцарапала, выругалась шёпотом (зачем шёпотом? мёртвые не слышат).

Фонарик телефона. Третий ряд. На коленях — по мокрой траве, по гравию, по листьям, которые уже не золотые, а бурые, гниющие, противные.

Кольца не было.

— Серебряное? С фиолетовым камнем? — голос из темноты. Низкий, спокойный. Слишком спокойный для человека, который обнаружил женщину на четвереньках на кладбище в одиннадцать ночи.

Зоя вскочила. Сердце дало такой скачок, что в глазах потемнело, чёрные пятна поплыли.

Он стоял метрах в трёх: высокий — очень, под два метра — с метлой в руке и приёмником в другой. Приёмник бормотал классику; Григ, кажется. «В пещере горного короля». Зоя узнала (школьная травма; учительница музыки это крутила каждый урок).

— У вас Григ играет, — сказала она. Зачем — понятия не имела. Шок, наверное.

— У меня всегда Григ. Фамилия обязывает.

— Вы... Григ?

— Григорий. Но зовут Григ. Удобнее.

Он был странный. Несвоевременный. Лицо — длинное, костистое, нос слишком большой для красоты и слишком живой для некрасивости. Глаза — тёмные, посажены глубоко, с тяжёлыми веками; глаза человека, который спит мало, но видит больше остальных. Волосы — русые, длинные, в хвосте (хвост! сторож с хвостом!).

— Кольцо, — вспомнила Зоя. — Вы его нашли?

— Нашёл. Утром. У часовни. На ступеньке лежало. Как подарок.

— Отдайте его.

— Отдам. Но оно в сторожке. Двенадцать шагов до часовни, потом налево.

Двенадцать.

Она пошла за ним, и считала про себя: один, два, три — гравий хрустит, метла качается, Григ переходит в «Утро» — нежное, рассветное, совершенно не подходящее (почему музыка всегда неправильная?) — четыре, пять, шесть — часовня выступает из темноты, маленькая, белёная, с крестом и трещиной в стене как молния — семь, восемь, девять — его спина впереди, широкая, немного сутулая, и запах — табак, хвоя, ещё что-то, тёплое, живое — десять, одиннадцать...

Двенадцать.

Сторожка. Пристроена к часовне, с низкой дверью. Он пригнулся, входя; Зоя — нет, она невысокая, метр шестьдесят два, дверь пропустила без поклона.

Внутри тесно, тепло, пахнет кофе и старыми книгами. Полка с книгами — до потолка, забита; корешки разные, пёстрые. Стол, лампа, кружка с остывшим кофе. На столе — кольцо.

Зоя схватила. Надела. Пальцы дрожали; аметист холодный, как с кладбища.

— Спасибо, — выдохнула.

— Бабушкино?

— Откуда вы... — Она осеклась. Конечно. Похороны. Он видел. — Да.

— Красивая работа. Конец девятнадцатого, если не ошибаюсь. Модерн.

— Вы разбираетесь?

— Я много чего тут нахожу. — Он сел на стул, вытянул ноги. — Люди теряют на кладбищах; не только вещи — себя. Приходят одни, уходят другие. Иногда забывают на могилах кусочки. А я — подбираю.

Зоя должна была уйти. Кольцо найдено. Спасибо-до свидания.

Но.

— Кофе? — спросил он.

— Полночь же.

— И?

— И... да. Давайте кофе.

Он варил в турке — медной, настоящей, потемневшей от времени. Кофе был густой, горький, с кардамоном (кардамон! на кладбище!). Зоя сидела на краю раскладушки и смотрела, как он двигается — точно, экономно, как человек, привыкший к маленьким пространствам. Каждый жест — продуманный, но не суетливый; как хирург или часовщик.

— Вы давно тут? — спросила она.

— Шестой год.

— Шесть лет — на кладбище. Ночью.

— Днём тоже. Но ночью — лучше. Тише. Честнее.

— Что может быть честного в кладбище?

— Всё. — Он протянул ей кружку. — Здесь не врут. Ни камни, ни даты, ни тишина. Снаружи — все врут всё время. Улыбаются, когда хотят кричать. Говорят «нормально», когда внутри — пожар. Здесь — тишина. И тишина не врёт.

Он сказал это просто, без пафоса, без надрыва — как констатацию; как «сегодня вторник» или «кофе готов». И от этой простоты дрогнуло что-то внутри Зои. Маленькая трещина — как в стене часовни; незаметная, но через неё уже пробивался свет.

Они пили кофе и молчали. Григ из приёмника сменился Дебюсси — «Лунный свет»; идеально, невозможно идеально, как будто кто-то составлял плейлист к этому моменту.

В час ночи Зоя встала.

— Мне пора.

— Я провожу до забора.

— До ограды.

Они шли обратно — не двенадцать шагов, а больше, другой дорогой; длинной, через старую часть, мимо мраморных ангелов и чугунных крестов. Кот — чёрный, тощий, наглый — выскочил из-за памятника, потёрся о ногу Грига, исчез.

— Местный, — пояснил он. — Аристарх. Живёт тут дольше меня.

У ограды он остановился.

— Кольцо — держи крепче. Аметист не любит расставаний.

— Откуда вы знаете?

— Камни рассказывают. Если слушать.

Она перелезла ограду. Обернулась. Он стоял по ту сторону — высокий, тёмный, с приёмником, из которого теперь шёл белый шум — и смотрел на неё.

— Я вернусь, — сказала Зоя. Не спросила — сказала. Утверждение.

Он кивнул.

— Двенадцать шагов до часовни, потом налево. Дверь не заперта.

Зоя шла к машине, и кольцо на пальце было тёплым — невозможно, необъяснимо тёплым, как будто кто-то его только что держал в ладонях.

А может — и держал.

Двенадцать шагов. Она запомнила. И — вот что странно — уже скучала по этому счёту. По хрусту гравия. По запаху кардамона. По голосу, который звучал так, как будто тишина научилась говорить.