Лента контента

Павел работал ночным сторожем в старом детском саду, закрытом на ремонт уже третий год. Здание стояло пустым, с облупившейся краской на стенах и заколоченными окнами. Платили хорошо — за то, чтобы никто не лез. Но в три часа ночи из музыкального зала начинала играть мелодия. Одна и та же колыбельная. Каждую ночь.

Сначала он думал — радио. Где-то осталось включённым, забытым. Он обыскал здание сверху донизу в первую же неделю. Никакого радио не было. Никаких проигрывателей, плееров, динамиков. Только пустые комнаты, маленькие стулья, расставленные в ряды, и выцветшие рисунки на стенах.

Мелодия всегда начиналась в три. Тихая, нежная колыбельная — Павел не узнавал её, но она казалась знакомой, как будто он слышал её в детстве и забыл. Она звучала минуты три-четыре, потом стихала. И наступала тишина до утра.

Он перестал обращать внимание. Странность места, акустический глюк, чёрт его знает что. Он сидел в своей каморке, пил чай, читал книги, смотрел сериалы на ноутбуке. Когда начиналась колыбельная, он просто делал звук погромче.

Но в ту ночь — пятницу, тринадцатое число, хотя он узнал об этом только утром — всё изменилось.

Колыбельная началась как обычно. В три часа, тихо, из музыкального зала. Но в этот раз она не затихла через три минуты. Она продолжала звучать. И становилась громче.

Павел снял наушники. Мелодия заполняла коридоры, просачивалась сквозь стены. Она была везде — нежная, убаюкивающая и абсолютно неправильная. Потому что к ней добавились голоса.

Детские голоса.

Они не пели слова — просто мычали мелодию, тихо, хором, как делают дети, когда засыпают. Десятки голосов. Может, сотни.

Павел встал. Ноги несли его сами — он не хотел идти, но шёл. По тёмному коридору, мимо дверей с табличками «Группа Солнышко», «Группа Радуга», «Группа Звёздочка». Двери были закрыты. Но за ними — он слышал — кто-то был.

Тихое дыхание. Шорох простыней. Скрип маленьких кроваток.

Он остановился у двери музыкального зала. Мелодия звучала оглушительно — невозможно громко для пустого здания без электричества. Он положил руку на ручку. Металл был тёплым. Почти горячим.

Он открыл дверь.

Зал был пуст. Старый рояль стоял в углу, покрытый серой тканью. Маленькие стулья выстроены полукругом. На стенах — нотные листы, приколотые кнопками, пожелтевшие от времени.

Мелодия стихла в тот момент, когда он переступил порог.

И тогда он увидел их.

Сначала — тени на стенах. Маленькие, детские силуэты. Они двигались, хотя в зале не было источника света. Покачивались, как будто танцевали под музыку, которая уже не звучала.

Потом — отпечатки на пыльном полу. Десятки крошечных следов, ведущих от двери к роялю и обратно. Их не было, когда он вошёл. Они появлялись прямо у него на глазах.

И наконец — рисунки.

Он подошёл к стене, где висели детские рисунки. Раньше там были обычные картинки — домики, солнце, мама-папа. Теперь на каждом листе было одно и то же: чёрная фигура. Высокая, без лица, с длинными руками. Она стояла среди нарисованных детей. И держала их за руки.

Павел попятился. Споткнулся о стул. Упал.

И тогда рояль заиграл.

Ту самую колыбельную. Медленно, нежно. Клавиши опускались сами — он видел это отчётливо. Никого не было за инструментом. Просто клавиши двигались, и музыка лилась, и детские голоса снова зазвучали — теперь совсем близко, прямо у него над головой.

Он не помнил, как выбрался. Очнулся уже на улице, у ворот, с разбитыми в кровь коленями и ободранными ладонями. Рассвет едва занимался.

Он уволился в тот же день. Не стал объяснять причину, просто написал заявление и ушёл.

Прошло два месяца. Павел нашёл другую работу — в супермаркете, в ночную смену. Там светло, людно, играет попсовая музыка из динамиков.

Но каждую ночь, ровно в три часа, он слышит её. Колыбельную без слов. Тихую, еле различимую. Она играет у него в голове — или где-то совсем рядом.

И иногда, засыпая, он чувствует, как маленькие пальцы берут его за руку.

Они нашли его.

Они хотят, чтобы он пел вместе с ними.