Последний лёд: исповедь создания

Записано капитаном Робертом Уолтоном, в продолжение писем к сестре, миссис Маргарет Сэвилл.

Дорогая Маргарет!

Ты получишь это письмо, вероятно, через много месяцев — или не получишь вовсе, ибо способ его доставки мне не известен, и я вверяю его той же слепой случайности, которая привела меня в эти льды. Однако я должен дописать историю, которая началась со смертью несчастного Виктора Франкенштейна и появлением его создания на борту моего корабля. То, что я увидел после, не даёт мне покоя.

Когда существо произнесло свою последнюю речь над телом создателя — речь, полную такой муки и такого красноречия, что я, признаюсь, плакал, — оно исчезло. Перешагнуло через борт, и ледяная тьма поглотила его.

Я думал, что это конец. Но я ошибался.

Три дня спустя, когда мы развернули корабль на юг, впередсмотрящий крикнул с мачты. Я поднял подзорную трубу. На льдине — далёкой, почти за пределами видимости — стояла фигура. Огромная. Неподвижная. Как монумент, возведённый безумным скульптором посреди Арктики.

Это было оно. Создание.

Оно не двигалось. Стояло, обратив лицо к северу, — туда, откуда мы пришли и куда больше не желали возвращаться. Ветер трепал лохмотья его одежды. Я смотрел долго — минуту, две, пять — и существо не шевельнулось ни разу. Я опустил трубу.

Мы ушли. Но образ этот — одинокая фигура на льду — преследовал меня каждую ночь.

Однако это не всё, Маргарет. Спустя неделю мы обнаружили на палубе нечто, чего там прежде не было: тетрадь в кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами, исписанными почерком крупным и неровным, будто писавший только недавно выучился владеть пером, но мысли его далеко опередили руку. Когда существо успело подняться на борт и оставить её — не знаю. Ни один из вахтенных ничего не видел.

Я прочёл. И вот, сестра моя, что было в этой тетради.

* * *

Я не умер.

Я обещал ему, что взойду на погребальный костёр и развею свой прах по ветру. Я солгал. Первая и последняя ложь, на которую я оказался способен, — и она предназначалась мёртвому. Какая горькая ирония: люди лгут живым ежедневно и ежечасно, а я — единственный, кто солгал тому, кто уже не мог меня упрекнуть.

Я не взошёл на костёр, потому что — о, как мне объяснить это? — потому что в тот момент, когда пламя было уже готово, когда хворост был собран, и масло пролито, и я стоял перед огнём, готовый шагнуть, я услышал звук. Не голос. Не слово. Просто звук. Птица. Где-то в темноте, за торосами, кричала птица. Ночная, полярная, неведомая мне. Она кричала, и крик её был так одинок, так пронзителен, так похож на мой собственный крик, которого я никогда не издавал вслух, что я опустил руки.

Я не мог. Не мог уничтожить единственное существо, которое знало, каково это — быть единственным.

И я пошёл. На север. Дальше. Глубже в лёд, в белизну, в ничто.

Дни я не считал. Зачем? Время — изобретение тех, кому есть к кому возвращаться. Мне же возвращаться не к кому. Я шёл, и лёд скрипел подо мною, и северное сияние полыхало над головой — зелёное, фиолетовое, белое, — и я думал: это самое прекрасное, что я видел в своей жизни. И самое бесполезное. Ибо красота, которую некому разделить, есть лишь другая форма одиночества.

Я видел медведей. Белых, огромных, медленных. Они не боялись меня — и не нападали. Они смотрели с тем же выражением, с каким смотрели все живые существа, которых я встречал за свою недолгую и бесконечную жизнь: не со страхом, не с ненавистью, а с непониманием. Что ты? — спрашивали их глаза. Что ты такое?

Я не знаю. Я никогда не знал. Мой создатель не дал мне имени, не дал мне места среди живых, не дал мне ответа на этот вопрос. Он дал мне жизнь — и ненависть к ней. Как будто одно подразумевает другое.

На шестой — или седьмой, или двенадцатый — день я нашёл хижину. Заброшенную, вмёрзшую в лёд, покосившуюся, с провалившейся крышей. Охотничью, вероятно. Внутри — полка с провизией, давно окаменевшей от холода, масляная лампа, меховые шкуры. И тетрадь. Чистая. С пером и замёрзшими чернилами, которые я отогрел в ладонях.

Я сел и начал писать. Впервые в жизни — не для того, чтобы кто-то прочитал. Для себя. Просто чтобы убедиться, что мысли мои — настоящие. Что я — настоящий. Что существо, собранное из мёртвой плоти в лаборатории безумца, способно на большее, нежели убийство и месть.

Я писал о Женеве. О хижине старого Де Лэйси, слепого старика, который разговаривал со мной, не видя моего лица, — единственный человек, говоривший со мной как с человеком. О Сафи и её улыбке, которую я видел сквозь щель в стене и которую запомнил навсегда, потому что никто и никогда не улыбался так мне. О мальчике Уильяме — и здесь рука моя задрожала, и буквы расплылись, потому что вина не уходит, она только меняет форму, как лёд, который тает и замерзает вновь, но всегда остаётся водой.

Я писал о своём создателе. О ночи моего рождения, которую помню смутно — жёлтый свет, запах серы и химикатов, лицо Виктора, искажённое ужасом. Первое, что я увидел в этом мире, — ужас на лице того, кто дал мне жизнь. И, вероятно, последнее, что я увижу, — лёд. Между ужасом и льдом уместилась вся моя жизнь. Не так уж много, если подумать. Не так уж мало, если прочувствовать.

Теперь я оставляю эту тетрадь. Положу её туда, где кто-нибудь найдёт, — быть может, на палубу корабля, который я видел на горизонте. Они ушли на юг, к людям, к теплу, к жизни. Я же пойду дальше. Не к смерти — нет, я больше не обещаю себе этого. Просто — дальше. В белизну. В тишину. Туда, где нет людей и, значит, нет суда.

Быть может, там, за последним льдом, за последним торосом, за последним горизонтом, есть место для тех, кого никто не создавал с любовью и никто не ждёт.

* * *

Вот что было в тетради, Маргарет. Я переписал всё, слово в слово, не осмелившись изменить ни запятой. Пусть мир рассудит, заслуживает ли это существо жалости, или проклятия, или чего-то третьего, чему люди ещё не нашли названия.

Остаюсь преданным тебе братом,
Роберт Уолтон