Разоблачение «чёрной литературы»: почему её жгли, запрещали — и всё равно читали до дыр

Темнота.

Не та декоративная, которую лепят на обложки с черепами и готическими шрифтами. Настоящая — та, что заставляет захлопнуть книгу в два часа ночи и пойти проверить, заперта ли дверь. «Чёрная литература» — это не жанр. Это диагноз цивилизации, которая не умеет смотреть на собственное дно — и именно поэтому платит большие деньги тем, кто смотрит вместо неё.

Сажайте маркиза де Сада в Бастилию — он напишет «120 дней Содома» прямо там, на рулоне бумаги шириной двенадцать сантиметров, которую потом спрячут в стене. Рукопись, кстати, выжила. Революция, Наполеон, две мировые войны — пережила всё. Бумажка пережила, а нормы приличия — нет. Это о чём-то говорит.

По написал «Падение дома Ашеров» в 1839-м, когда американская литература бодро шагала к светлым горизонтам и занималась самоопределением молодой нации. Эдгар Аллан влез в этот парад и начал что-то бормотать про похороненных заживо и про то, что под половицами воют мертвецы. Современники смотрели на него как на неудобного соседа по коммуналке — и читали. Ещё как читали. При жизни бедствовал, после смерти стал национальным достоянием. Ирония — она такая.

Тут надо оговориться: «чёрная литература» — понятие шаткое. Под ним понимают и готический роман, и нуар, и «литературу ужаса», и вообще всё, что заставляет ощутить под рёбрами мерзкий холодок, никак не связанный с кондиционером. Объединяет их одно — желание залезть в те углы человеческой психики, куда нормальный читатель сам не полезет. А потом описать, что там нашёл.

Лавкрафт. Человек, который боялся буквально всего — моря, рыб, темноты, иностранцев, женщин, городского шума, кошек (не боялся, кошки были единственным, что он любил). Из этого коктейля он сварил «Зов Ктулху» и «Хребты безумия», придумав целую мифологию чудовищ, которые настолько огромны, что само их существование разрушает человеческий рассудок. Классик. При жизни публиковался в дешёвых «журналах на дешёвой бумаге», зарабатывал гроши, умер в нищете в 1937-м. Сейчас его имя — торговая марка.

Остановитесь на секунду. Что общего у де Сада, По, Лавкрафта? Все трое при жизни — либо в тюрьме, либо в нищете, либо в психиатрической лечебнице (де Сад провёл в заключении суммарно двадцать семь лет; часть — при монархии, часть — при революции, которая пришла освободить узников Бастилии и тут же посадила его снова). Посмертная слава — в комплекте. Это не случайность. Это закономерность, которую издательский рынок освоил ещё в девятнадцатом веке: живой скандальный автор раздражает, мёртвый — продаётся.

В России дела обстояли не менее весело. Леонид Андреев писал в начале двадцатого века такие вещи, что Толстой после «Бездны» заявил: эта повесть — порнография. Горький — ближайший друг — публично от него открещивался. Рассказы Андреева про казнь, безумие и полную бессмысленность человеческого существования читала вся интеллигенция; читала и морщилась; морщилась и перечитывала. Потому что он попадал куда-то настоящее, неудобное, куда приятнее не смотреть, — да нельзя отвести взгляд. «Жизнь Василия Фивейского», «Красный смех», «Рассказ о семи повешенных» — это не страшно в смысле «боюсь темноты». Глубже. Хуже.

Михаил Булгаков. Ну, тут совсем интересно. «Мастер и Маргарита» — роман, который автор переписывал двенадцать лет, сжёг первую версию рукописи, потом восстановил по памяти и никогда не видел изданным. Умер в 1940-м; книга вышла в 1966-м в журнале «Москва» — с цензурными купюрами. Полная версия — ещё позже. И всё равно этот роман с дьяволом, с ведьмами и с отрубленной головой конферансье стал самым любимым романом советской интеллигенции. Переписывали от руки. Машинопись. Самиздат. Люди рисковали кое-чем значительным, чтобы прочитать книгу про то, как Сатана приехал в Москву и обнаружил, что москвичи — люди в общем-то неплохие, просто квартирный вопрос их испортил.

Вот что делает «чёрная литература» лучше других жанров: она не врёт. Она не обещает хэппи-энда, не говорит, что всё будет хорошо, не предлагает утешительный приз в виде морального урока. Де Сад говорит: вот человек, посмотрите. По говорит: вот смерть, она рядом. Лавкрафт говорит: вот вселенная, и вам в ней места нет. Грубо? Да. Неприятно? Ещё бы. Честно? Ну, честнее, чем большинство.

По иронии — именно эти книги становятся мерилом культурной свободы общества. Можно ли их издавать? Продавать? Обсуждать в школе? В России «Лолиту» Набокова долго не печатали; де Сада не печатают до сих пор нормальным тиражом; «120 дней» существуют в виде переводов сомнительного качества, которые надо искать специально. Зато читают — те, кому надо. Запрет работает как реклама. Проверено на трёх столетиях практики.

Что в итоге? Если книга заставляет закрыть её на полпути и выйти подышать — это, скорее всего, хорошая книга. Не обязательно приятная; приятность вообще переоценённое качество. Литература, которая не задевает, не тревожит, не оставляет после себя что-то вроде занозы в голове — развлечение. Не плохое развлечение, кстати. Но другое.

Андреев, По, Булгаков, Лавкрафт — они все занозы. Торчат.

И никуда не деваются.