Квинси: ненаписанная тетрадь Джонатана Харкера
Творческое продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «Дракула (Dracula)» автора Брэм Стокер. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?
Оригинальный отрывок
Семь лет назад мы все прошли через огонь; и счастье, выпавшее с тех пор на долю некоторых из нас, стоило, как мы полагаем, перенесённых страданий. Для Мины и для меня особую радость составляет то, что день рождения нашего мальчика совпадает с днём гибели Квинси Морриса. Летом этого года мы совершили путешествие в Трансильванию и вновь прошли по тем местам, которые были и остаются для нас полны ярких и ужасных воспоминаний. Трудно было поверить, что всё виденное нашими глазами и слышанное нашими ушами было живой правдой. Всякий след того, что было, стёрся.
Продолжение
Дневник Джонатана Харкера
23 октября. — Квинси нашёл тетрадь. Старую, распухшую от сырости тетрадь в телячьем переплёте, которую я — клянусь — никогда прежде не видел. Она лежала в дорожном сундуке, в том самом, что стоит на чердаке с девяносто третьего года и который ни я, ни Мина ни разу не открывали. Не хотели. Зачем?
Мальчику семь. Он залез на чердак — искал, как он выразился, «приключения». Нашёл.
Тетрадь пахнет... Я не знаю, как описать этот запах. Не плесенью — хотя плесень там тоже есть. Чем-то сладковатым, тяжёлым, как увядшие лилии в жару. Мина побледнела, когда я принёс тетрадь вниз. Сказала — «убери». Просто «убери», без объяснений. Я убрал. В кабинет. Потом вернулся к ней и сказал, что выбросил.
Не выбросил.
24 октября. — Не спал. Читал. Почерк — не мой. Не Ван Хелсинга. Не Сьюарда. Не Морриса, упокой Господь его душу. Почерк ровный, мелкий, с нажимом. Буквы стоят как солдатики — все одного роста, все на одинаковом расстоянии. Так пишут люди, у которых было очень, очень много времени, чтобы практиковаться. Века, например.
Записи на румынском. Местами — на латыни. Местами — на языке, которого я не знаю. Старославянский? Нет. Что-то ещё более древнее; буквы острые, похожие на следы когтей.
Я разобрал несколько фраз. Румынский мой за эти годы подзабылся — хотел забыть, если честно, — но кое-что осталось. «Cel care se întoarce» — тот, кто возвращается. Эта фраза повторяется. На каждой третьей странице, а потом — на каждой второй, а под конец — на каждой. Тот, кто возвращается. Тот, кто возвращается. Тот, кто возвращается.
Руки трясутся. Глупость. Ему конец, мы видели это своими глазами. Тело рассыпалось в прах. Прах.
25 октября. — Мина сегодня за завтраком посмотрела на меня и спросила: «Ты ведь не выбросил её?» Я промолчал — что само по себе было ответом. Она кивнула. Потом сказала: «У Квинси шрам».
Какой шрам? Где?
На шее. Два маленьких круглых следа. Она заметила вчера, когда купала его. Мальчик сказал, что не помнит — может, поцарапался на чердаке. Может, гвоздь. Конечно — гвоздь. Что же ещё. Два одинаковых круглых гвоздя, расположенных на расстоянии полутора дюймов друг от друга, точно на яремной вене.
Господи.
Написал Ван Хелсингу. Телеграммой. Три слова: «Приезжайте немедленно. Харкер».
26 октября. — Ответ от Ван Хелсинга пришёл к вечеру. Я ожидал вопросов — «что случилось», «в чём дело», «не преувеличиваете ли». Вместо этого — одна фраза: «Выезжаю ночным поездом. Не входите на чердак. Не читайте дальше».
Не читать дальше. Профессор, разумеется, прав. Он всегда прав — в том-то и проблема. Когда он приедет, мы разберёмся. Спокойно, методично, как в тот раз. Мы справились тогда; справимся и теперь.
Но я читал дальше.
Последние страницы тетради — другим почерком. Нет, тем же почерком, но... расшатанным. Буквы-солдатики пьяны; строчки ползут вниз. Что-то случилось с тем, кто это писал. Что-то, что заставило его руки дрожать — а я уже знал, что заставить эти руки дрожать было непросто. Почти невозможно.
На последней странице — рисунок. Не план, не схема — рисунок. Детский, уродливый — палка-палка-огуречик. Фигурка. Маленькая человеческая фигурка с непропорционально большой головой. Рядом — дата, нацарапанная так, будто тот, кто писал, едва удерживал перо.
Дата — день рождения Квинси.
Тетрадь написана задолго до его рождения. За десятилетия. Может — за столетия; бумага такая, что при мысли о её возрасте делается дурно. И на последней странице — дата рождения моего сына.
Я запер кабинет. Ключ положил в карман жилета. Потом вынул, подумал — и положил обратно. Мина спала — или делала вид, что спала. Квинси в своей комнате; я проверил. Окно закрыто. Шпингалет задвинут.
Шрам на его шее — я посмотрел, пока он спал. Два аккуратных кружка, бледно-розовых. Не воспалённых. Не свежих. Но и не старых. Они выглядели... ухоженными. Как будто кто-то заботился о том, чтобы они не заживали до конца, но и не гноились.
Не записывать этого я не мог. Не записывать было бы хуже — мысли бегут по кругу, и если не выплеснуть их на бумагу, я к утру стану лунатиком. Или буду стоять под дверью детской, прислушиваясь к дыханию мальчика — ровному, спокойному дыханию семилетнего ребёнка, которому ничего не снится.
Или снится?
27 октября. — Ван Хелсинг приехал в четверть седьмого утра. Постарел — Боже, как он постарел. Ходит с палкой; правая рука подрагивает — но глаза. Глаза те же: острые, ясные, безжалостные в своей проницательности.
Он не снял пальто. Не выпил предложенного чая. Не сел.
— Тетрадь, — сказал он. Даже не «где тетрадь» — просто «тетрадь». Как хирург говорит «скальпель».
Я принёс. Он взял её двумя пальцами — осторожно, как берут что-то ядовитое. Понюхал. Зачем? Раскрыл на последней странице. Увидел рисунок — фигурку, дату. Закрыл.
— Мальчик, — сказал он.
Мы поднялись в детскую. Квинси завтракал — яйцо, тост, молоко; обычное утро обычного мальчика. Ван Хелсинг встал в дверях и смотрел. Долго. Минуту, две — я не считал, потому что смотрел на его лицо. Оно менялось. Не то чтобы выражение сменилось — нет, оно как будто... проявлялось; так фотография проступает в растворе. Сначала — настороженность. Потом — узнавание. Потом — нечто, для чего у меня нет слова. Страх? Нет. Ван Хелсинг не боится; я видел его перед открытым гробом Носферату, и он не боялся. Это было... почтение.
Благоговение.
— Друг мой, — сказал он тихо, и голос его треснул, как старая доска. — Ваш мальчик. Он... видит?
— Видит что?
Пауза. Квинси жевал тост и болтал ногами под столом.
— Тех, кого нет, — ответил Ван Хелсинг.
И тогда я вспомнил. Вспомнил то, что старательно забывал три года. Квинси — ему было четыре — сидел в саду и разговаривал. Не сам с собой, нет; он отвечал кому-то. Смеялся, кивал, показывал рукой на деревья. Мина была на кухне. Я подошёл, спросил — с кем ты говоришь? «С дядей», — ответил Квинси. У него нет дядей. «С высоким дядей, который приходит ночью. Он смешной. У него холодные руки».
Мы тогда решили — фантазия. Воображаемый друг. У детей бывает.
Ван Хелсинг выслушал это молча. Потом снял наконец пальто. Сел. И сказал фразу, от которой у меня потемнело в глазах — хотя был ясный октябрьский полдень и солнце заливало всю гостиную:
— Он не умер, Джонатан. Тело — да. Прах — да. Но то, что было в нём, — оно не из плоти. И оно нашло... новый дом.
Тишина.
Квинси наверху уронил что-то — загрохотало, покатилось по полу. Обычный звук. Детский. Живой.
Я сижу в кабинете и пишу это, и за окном темнеет, и мне сорок два года, и я слишком стар, чтобы снова проходить через это, и слишком молод, чтобы сдаться.
Мина стоит в дверях. Она всё слышала.
— Мы справимся, — говорит она.
Интонация — не вопрос. Утверждение. Приказ.
Да. Справимся. Должны.
28 октября. — Ван Хелсинг не спал всю ночь. Я слышал его шаги — туда-сюда, туда-сюда по гостиной; паркет скрипел под его грузным телом, и палка стучала — тук, тук, тук — как метроном для безумца. Утром он вышел ко мне серый, с запавшими глазами, и положил на стол тетрадь.
— Я прочёл, — сказал он. — Всё.
— И?
Он посмотрел на меня. Долго. Так долго, что я успел заметить, как дрожит его нижняя губа — едва-едва, на грани видимого.
— Это не дневник, Джонатан. Это инструкция. Руководство. Он написал... план. План на случай, если тело будет уничтожено. На случай, если мы победим.
Он замолчал.
— Мы не победили, — сказал он наконец. — Мы выполнили первый пункт его плана.
За стеной засмеялся Квинси — звонко, заливисто, как смеются только дети и сумасшедшие. Нормальный детский смех. Абсолютно нормальный.
Но Ван Хелсинг вздрогнул.
Загрузка комментариев...