Лента контента

Прошёл год. Старики Базаровы по-прежнему навещали маленькое сельское кладбище каждое воскресенье, и Арина Власьевна по-прежнему плакала, припадая щекою к холодному камню, а Василий Иванович стоял позади, сняв фуражку, и шевелил губами — не то молился, не то разговаривал с сыном о том, чего не успел ему сказать при жизни.

Но в это воскресенье, в конце мая, когда сирень цвела так густо, что воздух над кладбищем казался лиловым, — к ограде подошёл человек, которого старики не сразу узнали. Он был в лёгком сером пальто, с тростью, и лицо его, когда-то молодое и открытое, приобрело ту спокойную определённость, какую даёт жизнь мужчинам между двадцатью пятью и тридцатью годами.

— Аркадий Николаич! — Василий Иванович первый узнал его и шагнул навстречу, протягивая обе руки. — Голубчик! Вы ли это?

Аркадий Кирсанов снял шляпу и молча обнял старика. Арина Власьевна поднялась с колен, утирая глаза платком, и долго, с жадным вниманием смотрела на гостя, словно искала в его чертах что-то родное, близкое, утраченное.

— Как же вы... как же вы сюда? — бормотал Василий Иванович, не выпуская руки Аркадия. — Далеко ведь, далеко...

— Я проездом в ***скую губернию. По хозяйственным делам. И не мог не заехать.

Он подошёл к могиле. Железная ограда, выкрашенная чёрною краской, была аккуратна, и ели, посаженные стариками, уже поднялись, густые и тёмные. На камне было высечено имя, и Аркадий прочёл его, хотя знал наизусть, и стоял некоторое время молча, опустив голову.

Он думал о том, как странно устроена жизнь. Вот он, Аркадий, — живёт, женат на Кате, у них растёт сын, которого назвали Николаем в честь деда; имение приведено в порядок, новая молотилка куплена в Москве, крестьяне платят оброк исправно, и по вечерам Катя играет на фортепиано, а он слушает и думает, что жизнь хороша. А Евгений — вот он, под этим камнем, и вся его сила, весь его ум, всё его презрение к авторитетам и вера в одну только лягушку — всё это ушло в землю и стало ничем.

«Нет, — подумал Аркадий, — не ничем. Что-то осталось».

Но что именно осталось, он не мог бы выразить словами. Это было что-то вроде беспокойства, вроде занозы, которая сидит глубоко и не болит, но ощущается при каждом движении. После Базарова невозможно было жить совсем уж бездумно. Невозможно было не спрашивать себя: а зачем? а для чего? — даже если ответы на эти вопросы были самые обыкновенные и вполне удовлетворительные.

— Пойдёмте к нам, Аркадий Николаич, — сказала Арина Власьевна. — Пообедаете с нами. Я щей наварила.

Они пошли по тропинке к дому. Деревня была всё та же — бедная, серая, с покосившимися избами и тощими собаками. Но день был хорош: солнце стояло высоко, жаворонок звенел где-то в вышине, невидимый и неутомимый, и по обеим сторонам дороги цвела рожь.

За обедом Василий Иванович расспрашивал об отце Аркадия, о дяде, об имении. Аркадий отвечал коротко и охотно. Да, отец здоров, женился на Фенечке, у них растёт Митя. Павел Петрович — за границей, в Дрездене, ведёт жизнь благопристойную и скучную, читает русские газеты с опозданием и спорит с немцами о Шиллере. Имение в порядке, фабрику думают заводить.

— А вы, вы-то как, Аркадий Николаич? — спросил Василий Иванович, и глаза его, старые, слезящиеся, вдруг блеснули той проницательностью, какую Аркадий когда-то замечал у его сына. — Вы счастливы?

Аркадий помолчал.

— Да, — сказал он. — Я счастлив. Катерина Сергеевна — замечательная женщина. Сын растёт. Хозяйство идёт.

— Но? — тихо спросил старик.

Аркадий посмотрел на него с удивлением.

— Почему вы думаете, что есть «но»?

Василий Иванович усмехнулся.

— Потому что вы приехали сюда, на могилу. Счастливые люди не ездят на могилы старых друзей, Аркадий Николаич. Они пишут письма живым.

Арина Власьевна встала из-за стола, убрала тарелки и вышла на кухню. Она не любила этих разговоров. Она вообще не любила разговоров о Евгении — они причиняли ей такую боль, от которой не было лекарства.

Аркадий остался со стариком один на один.

— Василий Иваныч, — сказал он, — я хочу вам кое-что сказать. Я должен был сказать это давно, но... не решался. Не находил слов.

— Говорите, голубчик.

— Евгений... он ведь умер не просто так. Не случайно порезался. Он знал, что делает. Он всегда знал, что делает.

Василий Иванович побледнел.

— Что вы хотите сказать?

— Я не хочу сказать, что он сделал это нарочно. Нет. Но он... он не берёгся. Он не хотел беречься. После Одинцовой... после всего... В нём что-то сломалось, Василий Иваныч. Он перестал верить в то, во что верил. Не в науку — в науку он верил до конца. Он перестал верить в то, что можно прожить жизнь одним умом. А по-другому жить он не умел. Или не хотел уметь.

Старик слушал, наклонив голову, и молчал. Потом сказал:

— Я знаю, Аркадий Николаич. Я это знал всегда. Я — отец. Отец видит то, чего не видит никто.

Он помолчал и прибавил:

— Но знаете, что самое страшное? Самое страшное — это то, что я его понимаю. Я — старый уездный лекарь, который лечит мужиков ромашкой и ставит банки, — я его понимаю. Потому что и во мне это есть. Это русское, Аркадий Николаич. Это наше, российское — не уметь жить вполовину.

Аркадий уехал в тот же день, под вечер. Василий Иванович проводил его до околицы и стоял там, пока коляска не скрылась за поворотом. Потом он пошёл обратно, и по дороге, проходя мимо кладбища, остановился у ограды и долго смотрел на могилу сына.

Ели шумели. Цветы на могиле — белые и лиловые — тихо покачивались, и одна бабочка, яркая, весенняя, перелетала с цветка на цветок с тем бессмысленным и прекрасным упорством, которое свойственно всему живому и которому Евгений Базаров, вероятно, нашёл бы точное латинское название.

Василий Иванович снял фуражку, постоял и пошёл домой — ужинать. Арина Власьевна уже накрыла на стол и ждала его, и он сел, и они стали есть молча, как едят люди, прожившие вместе сорок лет и потерявшие единственного сына, — с тем тихим, будничным горем, которое уже не мешает жить, но никогда не кончается.

А вечером, когда стемнело и звёзды высыпали на небо так густо, как бывает только в русской степи в конце мая, — Василий Иванович вышел на крыльцо, сел на ступеньку, закурил трубку и подумал: «Вот, Енюша, приезжал твой друг. Хороший человек. Помнит тебя. Все тебя помнят, Енюша. Все».

И ему показалось, что где-то далеко, за кладбищем, за рожью, за горизонтом, кто-то ответил ему — не словами, нет, а тем неясным, тёплым ощущением присутствия, которое мы, за неимением лучшего слова, называем любовью.

Гордон и Дудоров сидели у окна, и Москва лежала перед ними в закатном свете, уже не та Москва, которую они знали, но другая, переменившаяся неуловимо, как переменяется лицо спящего, когда ему снится что-то такое, чего он не расскажет наутро. Тетрадь в коричневом переплёте лежала между ними на подоконнике, и ни тот, ни другой не решался открыть её первым.

Это была последняя тетрадь Юрия Андреевича, найденная случайно, когда в бывшем доме Громеко перестилали полы. Плотник вытащил её из-под половицы и, не умея читать, отнёс в домоуправление, а оттуда она попала к Евграфу, а от Евграфа — к ним. Евграф принёс её неделю назад, положил на стол и сказал только: «Вот. Это его. Последнее». И ушёл, как всегда неожиданно, не простившись.

Гордон взял тетрадь в руки. Переплёт был потёрт и запачкан чем-то бурым — может быть, чаем, а может быть, чем-то другим, о чём не хотелось думать. На первой странице почерком Юрия Андреевича, который они оба узнали бы из тысячи, было написано:

«Москва. Год неизвестно какой. Я перестал считать».

Дальше шла запись, сделанная, по-видимому, в один из последних его годов, когда он уже жил с Мариной и работал где-то в непонятной конторе, всё глубже уходя в ту странную, неприбранную, полунищую жизнь, которая так ужаснула их, когда они навестили его тогда и нашли его изменившимся, обрюзгшим, с мутными глазами человека, переставшего сопротивляться.

Но то, что было написано в тетради, говорило о другом.

«Сегодня утром, — писал Юрий Андреевич, — я шёл по Сивцеву Вражку и вдруг увидел дерево. Это была обыкновенная липа, каких здесь сотни, но я остановился и не мог идти дальше, потому что она цвела. Я стоял и смотрел на неё, и мне казалось, что это не дерево, а сгусток всего, что я знал и любил, — Тоня, дети, Лара, Катенька, стихи, медицина, жизнь, которую я прожил и которую не прожил, — всё это стояло передо мной в виде цветущей липы на углу Сивцева Вражка, и прохожие обходили меня, как обходят столб или тумбу, и никто не понимал, что я стою перед всей своей жизнью, собранной в одно дерево».

Гордон перевернул страницу. Дудоров смотрел ему через плечо, и оба молчали.

«Марина спрашивает, почему я не пишу больше. Как ей объяснить? Она думает, что писать стихи — это ремесло, вроде сапожного, и что я бросил его, как бросают мастерскую. Она не знает, что стихи — это не то, что делаешь, а то, что с тобой делается. Они приходили ко мне, как погода приходит, — я не звал их и не мог прогнать. А теперь они перестали приходить. Не потому, что я утратил что-то, а потому, что то, что я хотел ими сказать, уже сказано. Не мной, может быть, а самой жизнью. Жизнь договорила за меня».

Дальше было пропущено несколько страниц — они были вырваны, остались только корешки, — а потом шла запись другим цветом чернил, очевидно, сделанная позже.

«Вчера мне приснилась Лара. Это был не тот сон, в котором видишь лицо или слышишь голос. Нет. Мне приснилось поле, засыпанное снегом, — может быть, Варыкино, может быть, что-то другое, — и по этому полю шла женщина, и я знал, что это она, хотя не видел её лица, а видел только след, который она оставляла на снегу. И я шёл по этому следу, и след был тёплый. Я наклонялся к нему, и от него шло тепло, как от живого существа, и я понимал, что пока я иду по этому следу, я не замёрзну и не заблужусь. Но потом пошёл новый снег, и следы стали заноситься, и я проснулся с таким чувством, будто потерял её ещё раз, окончательно».

Гордон закрыл тетрадь. У него дрожали руки.

— Не могу, — сказал он. — Не могу дальше.

Дудоров молча отошёл к другому окну. Он стоял и смотрел вниз, на двор, где дети играли в салки и кричали тонкими голосами, и в этих голосах было столько бессмысленной, ненужной радости, что ему стало стыдно за своё горе.

— А ты помнишь, — сказал он, не оборачиваясь, — ту ночь, когда мы навестили его в последний раз? Мы ещё говорили о свободе, о будущем. Он тогда сказал что-то такое, чего я не понял. Он сказал: «Свобода — это когда тебе всё равно, свободен ты или нет». Я тогда подумал, что это бред, что он заговаривается. А теперь...

— А теперь ты понимаешь, — закончил за него Гордон.

— Нет, — сказал Дудоров. — Не понимаю. Но чувствую, что он был прав. Это странно — чувствовать правоту того, чего не понимаешь.

Они помолчали. Москва за окном меняла цвет — закат переходил в сумерки, и фонари зажигались один за другим, как зажигаются свечи в церкви, не все сразу, а по очереди, и каждый новый свет менял картину, делал её глубже и таинственнее.

Гордон снова открыл тетрадь — ближе к концу.

«Я понял сегодня одну вещь, — писал Юрий Андреевич. — Я понял, почему я стал врачом, а не только поэтом. Поэзия лечит то, что нельзя потрогать, а медицина — то, что можно. Но болезнь одна и та же. Это жизнь. Жизнь — это болезнь материи, её жар, её бред, её воспаление. И лечить её нельзя, а можно только любить, как любят больного ребёнка, — зная, что он болен, и любя не вопреки болезни, а вместе с ней».

«Сегодня на приёме была женщина, привела мальчика с ангиной. Мальчику восемь лет, и у него глаза Тони. Не цветом — цветом они другие, — а выражением. Тем выражением полного доверия к миру, которое бывает только у детей и которое мы, взрослые, называем наивностью, потому что утратили его и стыдимся этой утраты. Я смотрел на этого мальчика и думал: вот ради чего всё. Но он цвёл. Он всё-таки цвёл».

Опять пропуск, несколько чистых страниц, и потом — последняя запись. Почерк был другой, торопливый, сбивчивый, буквы прыгали, как у человека, пишущего в движущемся вагоне.

«Мне плохо. Сердце. Марина ушла на работу, и я один. Не хочу пугать её. Странно — умирать не страшно, а пугать близких страшно. В этом, может быть, весь смысл любви — бояться не за себя.

Всё было не зря. Быть — это и есть смысл. Цветущая липа на Сивцевом Вражке — это смысл. Следы Лары на снегу — это смысл. Глаза мальчика с ангиной — это смысл.

Я ничего не оставляю. Стихи — они не мои, они ничьи, они принадлежат языку, а язык принадлежит всем. А эту тетрадь, скорее всего, никто не прочтёт, и это тоже правильно. Как молитва. Ведь молитва не для того, чтобы Бог услышал — Он и так знает. Молитва для того, чтобы молящийся существовал целиком.

Вот я и помолился. Вот и всё».

Дальше страницы были чистые.

Гордон закрыл тетрадь и положил её на подоконник. Они стояли друг против друга, два старых человека, которым нечего было сказать, потому что всё уже было сказано — не ими, а за них, тем, кого они пережили и кого не имели права пережить, но пережили, и в этом не было ни вины, ни заслуги, а была только та странная, необъяснимая, ничем не заслуженная данность, которую мы называем жизнью.

За окном совсем стемнело. Откуда-то снизу, из открытого окна этажом ниже, донеслась музыка — кто-то играл на рояле, негромко, неуверенно, как играют дети, разучивающие ноктюрн. Мелодия прерывалась, возвращалась к началу, спотыкалась и снова шла вперёд, и в этом неумелом, запинающемся движении было больше музыки, чем в любом совершенном исполнении, потому что совершенство — это конец, а запинка — это продолжение, обещание того, что когда-нибудь будет сыграно до конца.

И это когда-нибудь висело в вечернем воздухе над Москвой, как запах цветущей липы — невидимый, но несомненный, и достаточный, чтобы остановиться посреди улицы и понять, что ты жив, что ты, несмотря ни на что, всё ещё жив.

Мне теперь шестьдесят лет. Я всё ещё живу в том же подполье, в той же комнате с желтоватыми обоями, которые за эти годы сделались совсем уже бурыми и местами отстали от стен, обнажив сырую штукатурку. Аполлон давно умер — я узнал об этом случайно, от дворника.

Читатель, вероятно, полагает, что я переменился. Смею вас уверить — ничуть. Я сделался только злее, желчнее и, если угодно, откровеннее. Теперь мне уже нечего терять, а потому я могу говорить всё, что думаю.

Вчера я видел на улице Лизу.

Да, ту самую Лизу, которую я оскорбил сорок лет назад, которой сунул в руку пятирублёвую бумажку, желая унизить её до конца. Она шла по Невскому под руку с каким-то господином в цилиндре, и при ней была девушка лет восемнадцати — очевидно, дочь. Лиза постарела, разумеется, но в её лице сохранилось то выражение кроткой печали, которое я так хорошо помнил.

Она меня не узнала. Да и могла ли узнать? Я превратился в сгорбленного старика с трясущимися руками и мутными глазами. Но я-то её узнал! И что же я почувствовал, спросите вы? Раскаяние? Стыд? Желание броситься к её ногам и молить о прощении?

Ничего подобного. Я почувствовал злобу — самую настоящую, чёрную злобу. Злобу на то, что она выбралась из того подвала, что она жива и, по всей видимости, счастлива, тогда как я провёл эти сорок лет, гния в своей норе, питаясь собственной желчью и ненавистью к человечеству.

— Так ты спаслась? — прошептал я ей вслед. — Ты посмела спастись?

Разумеется, она не слышала. Она шла дальше, смеясь чему-то, что говорил ей господин в цилиндре, и даже не обернулась.

Я вернулся домой и три часа пролежал на диване, глядя в потолок. Новый мой слуга — какой-то косоглазый мужик из деревни — принёс мне чаю, но я швырнул чашку в стену. Он посмотрел на меня с тем тупым испугом, который свойственен простолюдинам, и вышел, бормоча что-то себе под нос.

Вы спросите: зачем я продолжаю жить? Превосходный вопрос, господа! Я и сам задаю его себе каждое утро, просыпаясь с головной болью и отвращением к предстоящему дню. И знаете, что я отвечаю? Я живу из упрямства. Из того же самого злобного, иррационального упрямства, которое заставляло меня сорок лет назад не уступать дорогу офицеру на Невском.

Помните того офицера? Я тогда написал о нём целую страницу — о том, как он постоянно отталкивал меня плечом, не замечая. Так вот, я узнал потом, что он погиб на Кавказе, в какой-то ничтожной стычке с горцами. Это известие доставило мне тогда странное удовольствие. Видите — он умер, а я жив! Я победил!

Но кого я победил? И в чём моя победа? В том, что я прожил эти сорок лет, как крот в норе, ни разу не испытав ни любви, ни дружбы, ни даже простого человеческого тепла?

Впрочем, я лгу. Была одна история, лет двадцать назад. Ко мне повадилась ходить соседская кошка — облезлая, рыжая, с оторванным ухом. Она запрыгивала ко мне в окно и садилась на подоконник, глядя на меня своими жёлтыми глазами. Я начал оставлять ей молоко. Потом она стала приходить каждый вечер, и я ловил себя на том, что жду её.

Это продолжалось около года. А потом она исчезла — должно быть, сдохла где-нибудь во дворе. И знаете, что я почувствовал? Облегчение! Да, именно облегчение, потому что эта проклятая кошка начала пробуждать во мне что-то человеческое, а я этого не хотел.

Но вернёмся к Лизе. После той встречи на Невском я не мог заснуть три ночи подряд. Я всё думал: а что, если бы я тогда не оттолкнул её? Что, если бы я принял её жертву, её любовь, её желание спасти меня?

Глупые мысли, недостойные человека моего возраста и моего опыта. Я прекрасно знаю, что произошло бы: я измучил бы её своими подозрениями, своей ревностью, своим вечным самокопанием. Я превратил бы её жизнь в ад — и свою тоже. Нет, я поступил правильно, оттолкнув её. Я оградил её от себя самого.

Но почему же тогда я так злюсь, видя её счастливой?

Вчера я решил написать ей письмо. Я просидел над бумагой до рассвета, исписал двенадцать листов — и все сжёг в печке. Что я мог ей сказать? Что я сожалею? Но я не сожалею — или сожалею, но не о том, о чём следовало бы.

Я — человек подполья. Я был им в двадцать лет, остался им в сорок, и буду им до самой смерти. Это не болезнь, которую можно вылечить, и не привычка, от которой можно отказаться. Это моя природа, моё естество, мой способ существования в этом мире.

Вы скажете: это жалко. Согласен. Но ведь и всё человечество жалко! Посмотрите вокруг: эти самодовольные господа в цилиндрах, эти дамы в кринолинах, эти чиновники, купцы, офицеры — неужели вы думаете, что они счастливее меня? Они просто не осознают своего несчастья, не способны к рефлексии, живут, как животные, день за днём, от обеда к ужину.

А я — я, по крайней мере, честен с самим собой. Я знаю, что я подлец, и не пытаюсь казаться благородным. Я знаю, что я злобен, и не надеваю маску добродетели.

Это ли не преимущество?

Впрочем, хватит. Я устал. Перо выпадает из моих пальцев, свеча догорает, и новый слуга храпит за стеной с таким неистовством, что дрожат стёкла в окнах. Завтра я, вероятно, снова выйду на Невский — может быть, ещё раз увижу Лизу. А может быть, и нет. Какая, в сущности, разница?

Жизнь продолжается. Моя жизнь — жизнь человека из подполья, который так и не смог выбраться наружу. Да и не хотел, если говорить честно. Здесь, в темноте и сырости, мне уютнее, чем там, на свету, среди людей.

Пусть Лиза гуляет по Невскому со своим господином в цилиндре. Пусть её дочь выйдет замуж за какого-нибудь статского советника и народит ему детей. Пусть весь мир живёт своей бессмысленной, суетливой жизнью.

А я останусь здесь, в своём подполье, и буду писать эти записки, которые никто никогда не прочтёт. Потому что это единственное, что я умею делать. Единственное, что даёт мне ощущение собственного существования.

Финита ля комедия, господа.

Прошло три года после суда над Дмитрием. Алёша Карамазов шёл по пыльной дороге к Скотопригоньевску. Город почти не изменился — те же заборы, те же купеческие дома с геранью на окнах. Но что-то неуловимое переменилось.

— Алексей Фёдорович! — раздался голос, и Алёша обернулся.

Перед ним стоял человек, которого он не сразу узнал — Ракитин, постаревший, с новыми морщинами.

— Что, не узнал старого приятеля? — засмеялся Михаил Осипович. — А ты, я слышал, монастырь-то бросил?

— Не бросил, — мягко ответил Алёша. — Старец благословил меня идти в мир. Это другое.

Они расстались у поворота, и Алёша пошёл к дому Хохлаковых. В кармане лежало письмо от Лизы — странное, тихое, почти смиренное.

Горничная провела его в гостиную, где уже сидела Катерина Осиповна.

— Алексей Фёдорович! Голубчик! — воскликнула она. — Лиза так ждала!

— Маменька, — раздался голос из соседней комнаты, — оставьте нас.

Лиза въехала в комнату в своём кресле. Она и впрямь изменилась — черты лица стали тоньше, острее, а в глазах появилось что-то новое.

— Здравствуйте, Алёша, — сказала она просто.

— Здравствуйте, Лиза.

Они помолчали. За окном чирикали воробьи.

— Вы получили моё письмо? — спросила Лиза.

— Да.

— И пришли. Я думала, вы не придёте. После того, что я вам тогда сказала... после всего...

— Я всегда приду, если вы позовёте, — ответил Алёша.

Лиза вдруг закрыла лицо руками.

— Алёша, я так много думала! Три года я думала. Помните, я говорила вам про ананасный компот и про мальчика с отрезанными пальчиками? Какой ужас я тогда несла! Во мне было что-то тёмное, гадкое, и я наслаждалась этим. Вы понимаете?

— Понимаю, — сказал Алёша тихо.

— Нет, вы не можете понять! Вы хороший, вы всегда были хорошим! А я... я и сейчас иногда чувствую это в себе. Но теперь я знаю, что это такое. Это бес. Настоящий бес.

Алёша подошёл ближе и взял её руку.

— Лиза, — сказал он, — бесы сидят во всех нас. Старец Зосима говорил, что человек — это поле битвы между Богом и дьяволом. И битва эта никогда не кончается.

— Но я не хочу, чтобы они победили! — прошептала она. — Алёша, я не хочу!

— И не победят, — сказал он уверенно. — Не победят, пока вы сами этого не захотите.

Она подняла на него глаза, полные слёз.

— Вы правда так думаете?

— Я никогда не говорю просто так, — ответил Алёша. — И вы не калека. Вы — человек, который страдает. А страдание очищает.

Лиза вдруг засмеялась — не истерически, как прежде, а тихо, почти радостно.

— Знаете, Алёша, я ведь раньше ненавидела вас за то, что вы такой хороший. Мне хотелось сделать вам больно. А теперь... теперь мне хочется стать хоть немного похожей на вас.

— Не надо на меня, — серьёзно сказал Алёша. — Я не образец. Лучше — на Христа.

— Вот! — воскликнула Лиза. — Вот это и есть то, за что я вас... любила. И люблю.

Она произнесла это последнее слово совсем тихо, почти шёпотом.

Алёша молчал. В душе его происходило что-то странное. Три года назад он думал, что любовь к Лизе была детской ошибкой. Но сейчас, глядя на эту изменившуюся девушку, он чувствовал, что ошибался.

— Лиза, — сказал он наконец, — я должен рассказать вам кое-что. О Мите, о том, что произошло там, на каторге. И о себе — о том, почему я ушёл из монастыря.

Он сел рядом с её креслом и начал говорить. Рассказывал о письмах Дмитрия — сначала отчаянных, а потом всё более спокойных. О том, как Грушенька писала, что он переменился. О том, как Иван, после той страшной горячки, живёт теперь за границей.

А потом рассказал о себе — о сомнениях после смерти старца Зосимы, о долгих ночах без сна, когда спрашивал себя: есть ли Бог?

— И что же? — спросила Лиза. — Вы нашли ответ?

— Нет, — честно сказал Алёша. — Ответа нет. Я только понял одно: вера — это не знание. Вера — это выбор. Каждый день мы выбираем, во что верить.

— И вы выбрали?

— Да. Я выбрал любовь.

Лиза смотрела на него долго, не отводя глаз.

— Алёша, — сказала она наконец, — останьтесь. Не навсегда, не сейчас — я знаю, у вас свой путь. Но останьтесь хотя бы на время.

— Хорошо, — сказал он. — Я останусь.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетела Катерина Осиповна.

— Лиза! Алексей Фёдорович! Там... там приехал... Иван Фёдорович!

Алёша побледнел и встал.

— Иван? Здесь?

Он вышел и спустился по лестнице. В гостиной у окна стоял человек в дорожном пальто. Он был худ, страшно худ, и волосы его совсем поседели.

— Иван, — позвал Алёша.

Человек обернулся. Это был Иван — и не Иван. Глаза были те же, карие, умные, но в них появилось что-то новое. Что-то похожее на свет.

— Алёша, — сказал Иван, и голос его дрогнул. — Братец.

Они обнялись, и Алёша почувствовал, как худое тело брата содрогается от рыданий.

— Я вернулся, — прошептал Иван. — Мне нужно... мне нужно рассказать тебе... о чёрте. И о том, что случилось потом.