Лента контента

Эту записку нашли в кармане сюртука Евгения Васильевича Базарова через три дня после его смерти. Она была адресована Одинцовой, но так и не отправлена. Старик Базаров хотел было сжечь её, но Арина Власьевна умолила сохранить — последние слова сына, как же можно?

«Анна Сергеевна! Пишу вам, хотя знаю, что уже не смогу отправить это письмо. Тиф — штука серьёзная, а я, кажется, серьёзно болен. Смешно: я, который препарировал столько трупов, сам стану таким трупом через день-другой. Природа, которую я изучал, отомстила мне — укусила, как змея, которую слишком часто трогали.

Вы спросите: зачем я пишу именно вам? Не Аркадию, не родителям — вам? Потому что только вам я могу сказать правду. Перед Аркадием мне стыдно — я слишком долго играл роль его учителя, чтобы теперь признаться в собственной слабости. Родителям и подавно нельзя — они и так убиты горем, зачем добивать их философскими откровениями?

А вам можно. Вы — единственный человек, который видел меня настоящего. Помните ту ночь в Никольском, когда я признался вам в любви? Вы тогда испугались — не меня, а той страсти, которую увидели в моих глазах. Вы привыкли к светским ухаживаниям, к изящным комплиментам, а тут — голодный волк, готовый разорвать вас на части. Конечно, вы испугались.

Но знаете что? Я тоже испугался. Испугался того, что чувствовал. Я, который отрицал всё — любовь, искусство, природу, Бога — вдруг почувствовал, что отрицать невозможно. Что есть что-то сильнее моего нигилизма, сильнее моей гордости, сильнее моей воли. И это что-то — вы.

Сейчас, когда жизнь утекает из меня, как вода из дырявого ведра, я могу признаться: я был неправ. Неправ во многом. Не во всём — но во многом.

Я отрицал красоту — а она есть. Она в ваших глазах, в изгибе вашей шеи, в том, как вы наклоняете голову, слушая собеседника. Она в закате над степью, который я видел вчера из окна своей комнаты. Она в слезах моей матери, которая сидит у моей постели и думает, что я сплю.

Я отрицал любовь — а она есть. Я люблю вас, Анна Сергеевна. Люблю так, как никогда никого не любил и уже не полюблю. Это смешно и жалко — умирающий нигилист признаётся в любви женщине, которая его отвергла. Но мне всё равно. Перед смертью можно быть смешным.

Я отрицал Бога — и тут я, пожалуй, остаюсь при своём мнении. Если Бог есть, он очень странно устроил этот мир. Зачем давать человеку разум, если этот разум ведёт его только к страданиям? Зачем давать сердце, если это сердце обречено разбиться? Нет, если Бог есть, он либо злой шутник, либо равнодушный экспериментатор вроде меня.

Но природа... тут я ошибался. Я называл её мастерской, а не храмом. А она — и то, и другое. Она мастерская, потому что в ней всё работает, всё движется, всё подчинено законам. Но она и храм — потому что в ней есть что-то, чего не объяснить законами. Красота. Гармония. Тайна.

Аркадий будет счастлив с Катей. Я видел их вместе и понял: вот люди, которые созданы друг для друга. Они будут жить в своём имении, растить детей, читать по вечерам книжки и думать, что постигли смысл жизни. И может быть, они действительно постигли — свой смысл, для себя. Кто я такой, чтобы судить?

А вы, Анна Сергеевна? Вы так и останетесь одна в своём Никольском, со своими книгами и своим спокойствием? Или когда-нибудь найдётся человек, который сломает вашу броню, как я пытался, но не успел?

Знаете, чего мне жаль больше всего? Не того, что я умираю молодым. Не того, что не успел сделать великих открытий. Не того, что не увидел, как изменится Россия (хотя и этого жаль). Мне жаль, что я не успел вас поцеловать по-настоящему. Там, в саду, когда я схватил вас за руку — это был порыв, безумие, судорога. А я хотел поцеловать вас медленно, нежно, так, чтобы вы почувствовали: этот грубый, циничный человек может быть другим.

Мой отец сейчас читает молитвы за моим изголовьем. Он думает, что я не слышу. Я слышу. И мне не противно, как было бы раньше. Пусть молится. Если это даёт ему утешение — пусть. Я больше не буду смеяться над чужими иллюзиями. У меня были свои — и они оказались не лучше.

Иллюзия, что можно жить одним разумом. Иллюзия, что можно отрицать всё и остаться человеком. Иллюзия, что сила — в равнодушии. Это всё неправда. Сила — в любви. В той самой любви, которую я высмеивал и которая меня сломала.

Прощайте, Анна Сергеевна. Когда я умру, не приезжайте на мою могилу. Я не хочу, чтобы вы видели, как на ней растёт трава и как мои родители, сгорбленные, старые, приходят туда плакать. Это будет слишком печально даже для вас, ценительницы изящной меланхолии.

Лучше вспоминайте меня таким, каким я был в Никольском. Молодым, наглым, уверенным в себе. Человеком, который посмел вас полюбить — и не побоялся в этом признаться. Человеком, который хотел перевернуть мир — и перевернул, по крайней мере, свой собственный.

А впрочем, вспоминайте, как хотите. Или не вспоминайте вовсе. Это уже не будет иметь для меня никакого значения.

Евгений Базаров.

P.S. Лягушки, которых я препарировал в вашем саду, тоже были живыми. Я только сейчас это понял.»

* * *

Одинцова получила эту записку через полгода после смерти Базарова. Старик Базаров долго не решался её отправить, но однажды, разбирая вещи сына, нашёл её снова — и послал, не перечитывая.

Анна Сергеевна прочла письмо в своём кабинете, у камина. Прочла один раз, второй, третий. Потом сложила аккуратно, положила в шкатулку с письмами и закрыла на ключ.

Вечером того же дня она сказала своей сестре Кате, приехавшей в гости с мужем:

— Ты знаешь, Катя, я думаю, что Базаров был прав.

— В чём прав? — спросила Катя.

— Во всём, — ответила Одинцова и улыбнулась. — И ни в чём.

Катя не поняла, но переспрашивать не стала. Она знала, что у старшей сестры бывают такие минуты — странные, непонятные, когда лучше молчать.

А Анна Сергеевна подошла к окну и долго смотрела на сад, где когда-то молодой нигилист препарировал лягушек и говорил дерзости, которые она помнила до сих пор — слово в слово, интонацию в интонацию.

— Бедный мальчик, — прошептала она. — Бедный, глупый мальчик.

И в первый раз в жизни Анна Сергеевна Одинцова заплакала о человеке, которого отвергла.