Лента контента

Прошёл год. Старики Базаровы по-прежнему навещали маленькое сельское кладбище каждое воскресенье, и Арина Власьевна по-прежнему плакала, припадая щекою к холодному камню, а Василий Иванович стоял позади, сняв фуражку, и шевелил губами — не то молился, не то разговаривал с сыном о том, чего не успел ему сказать при жизни.

Но в это воскресенье, в конце мая, когда сирень цвела так густо, что воздух над кладбищем казался лиловым, — к ограде подошёл человек, которого старики не сразу узнали. Он был в лёгком сером пальто, с тростью, и лицо его, когда-то молодое и открытое, приобрело ту спокойную определённость, какую даёт жизнь мужчинам между двадцатью пятью и тридцатью годами.

— Аркадий Николаич! — Василий Иванович первый узнал его и шагнул навстречу, протягивая обе руки. — Голубчик! Вы ли это?

Аркадий Кирсанов снял шляпу и молча обнял старика. Арина Власьевна поднялась с колен, утирая глаза платком, и долго, с жадным вниманием смотрела на гостя, словно искала в его чертах что-то родное, близкое, утраченное.

— Как же вы... как же вы сюда? — бормотал Василий Иванович, не выпуская руки Аркадия. — Далеко ведь, далеко...

— Я проездом в ***скую губернию. По хозяйственным делам. И не мог не заехать.

Он подошёл к могиле. Железная ограда, выкрашенная чёрною краской, была аккуратна, и ели, посаженные стариками, уже поднялись, густые и тёмные. На камне было высечено имя, и Аркадий прочёл его, хотя знал наизусть, и стоял некоторое время молча, опустив голову.

Он думал о том, как странно устроена жизнь. Вот он, Аркадий, — живёт, женат на Кате, у них растёт сын, которого назвали Николаем в честь деда; имение приведено в порядок, новая молотилка куплена в Москве, крестьяне платят оброк исправно, и по вечерам Катя играет на фортепиано, а он слушает и думает, что жизнь хороша. А Евгений — вот он, под этим камнем, и вся его сила, весь его ум, всё его презрение к авторитетам и вера в одну только лягушку — всё это ушло в землю и стало ничем.

«Нет, — подумал Аркадий, — не ничем. Что-то осталось».

Но что именно осталось, он не мог бы выразить словами. Это было что-то вроде беспокойства, вроде занозы, которая сидит глубоко и не болит, но ощущается при каждом движении. После Базарова невозможно было жить совсем уж бездумно. Невозможно было не спрашивать себя: а зачем? а для чего? — даже если ответы на эти вопросы были самые обыкновенные и вполне удовлетворительные.

— Пойдёмте к нам, Аркадий Николаич, — сказала Арина Власьевна. — Пообедаете с нами. Я щей наварила.

Они пошли по тропинке к дому. Деревня была всё та же — бедная, серая, с покосившимися избами и тощими собаками. Но день был хорош: солнце стояло высоко, жаворонок звенел где-то в вышине, невидимый и неутомимый, и по обеим сторонам дороги цвела рожь.

За обедом Василий Иванович расспрашивал об отце Аркадия, о дяде, об имении. Аркадий отвечал коротко и охотно. Да, отец здоров, женился на Фенечке, у них растёт Митя. Павел Петрович — за границей, в Дрездене, ведёт жизнь благопристойную и скучную, читает русские газеты с опозданием и спорит с немцами о Шиллере. Имение в порядке, фабрику думают заводить.

— А вы, вы-то как, Аркадий Николаич? — спросил Василий Иванович, и глаза его, старые, слезящиеся, вдруг блеснули той проницательностью, какую Аркадий когда-то замечал у его сына. — Вы счастливы?

Аркадий помолчал.

— Да, — сказал он. — Я счастлив. Катерина Сергеевна — замечательная женщина. Сын растёт. Хозяйство идёт.

— Но? — тихо спросил старик.

Аркадий посмотрел на него с удивлением.

— Почему вы думаете, что есть «но»?

Василий Иванович усмехнулся.

— Потому что вы приехали сюда, на могилу. Счастливые люди не ездят на могилы старых друзей, Аркадий Николаич. Они пишут письма живым.

Арина Власьевна встала из-за стола, убрала тарелки и вышла на кухню. Она не любила этих разговоров. Она вообще не любила разговоров о Евгении — они причиняли ей такую боль, от которой не было лекарства.

Аркадий остался со стариком один на один.

— Василий Иваныч, — сказал он, — я хочу вам кое-что сказать. Я должен был сказать это давно, но... не решался. Не находил слов.

— Говорите, голубчик.

— Евгений... он ведь умер не просто так. Не случайно порезался. Он знал, что делает. Он всегда знал, что делает.

Василий Иванович побледнел.

— Что вы хотите сказать?

— Я не хочу сказать, что он сделал это нарочно. Нет. Но он... он не берёгся. Он не хотел беречься. После Одинцовой... после всего... В нём что-то сломалось, Василий Иваныч. Он перестал верить в то, во что верил. Не в науку — в науку он верил до конца. Он перестал верить в то, что можно прожить жизнь одним умом. А по-другому жить он не умел. Или не хотел уметь.

Старик слушал, наклонив голову, и молчал. Потом сказал:

— Я знаю, Аркадий Николаич. Я это знал всегда. Я — отец. Отец видит то, чего не видит никто.

Он помолчал и прибавил:

— Но знаете, что самое страшное? Самое страшное — это то, что я его понимаю. Я — старый уездный лекарь, который лечит мужиков ромашкой и ставит банки, — я его понимаю. Потому что и во мне это есть. Это русское, Аркадий Николаич. Это наше, российское — не уметь жить вполовину.

Аркадий уехал в тот же день, под вечер. Василий Иванович проводил его до околицы и стоял там, пока коляска не скрылась за поворотом. Потом он пошёл обратно, и по дороге, проходя мимо кладбища, остановился у ограды и долго смотрел на могилу сына.

Ели шумели. Цветы на могиле — белые и лиловые — тихо покачивались, и одна бабочка, яркая, весенняя, перелетала с цветка на цветок с тем бессмысленным и прекрасным упорством, которое свойственно всему живому и которому Евгений Базаров, вероятно, нашёл бы точное латинское название.

Василий Иванович снял фуражку, постоял и пошёл домой — ужинать. Арина Власьевна уже накрыла на стол и ждала его, и он сел, и они стали есть молча, как едят люди, прожившие вместе сорок лет и потерявшие единственного сына, — с тем тихим, будничным горем, которое уже не мешает жить, но никогда не кончается.

А вечером, когда стемнело и звёзды высыпали на небо так густо, как бывает только в русской степи в конце мая, — Василий Иванович вышел на крыльцо, сел на ступеньку, закурил трубку и подумал: «Вот, Енюша, приезжал твой друг. Хороший человек. Помнит тебя. Все тебя помнят, Енюша. Все».

И ему показалось, что где-то далеко, за кладбищем, за рожью, за горизонтом, кто-то ответил ему — не словами, нет, а тем неясным, тёплым ощущением присутствия, которое мы, за неимением лучшего слова, называем любовью.