Лента контента

Мне теперь шестьдесят лет. Я всё ещё живу в том же подполье, в той же комнате с желтоватыми обоями, которые за эти годы сделались совсем уже бурыми и местами отстали от стен, обнажив сырую штукатурку. Аполлон давно умер — я узнал об этом случайно, от дворника.

Читатель, вероятно, полагает, что я переменился. Смею вас уверить — ничуть. Я сделался только злее, желчнее и, если угодно, откровеннее. Теперь мне уже нечего терять, а потому я могу говорить всё, что думаю.

Вчера я видел на улице Лизу.

Да, ту самую Лизу, которую я оскорбил сорок лет назад, которой сунул в руку пятирублёвую бумажку, желая унизить её до конца. Она шла по Невскому под руку с каким-то господином в цилиндре, и при ней была девушка лет восемнадцати — очевидно, дочь. Лиза постарела, разумеется, но в её лице сохранилось то выражение кроткой печали, которое я так хорошо помнил.

Она меня не узнала. Да и могла ли узнать? Я превратился в сгорбленного старика с трясущимися руками и мутными глазами. Но я-то её узнал! И что же я почувствовал, спросите вы? Раскаяние? Стыд? Желание броситься к её ногам и молить о прощении?

Ничего подобного. Я почувствовал злобу — самую настоящую, чёрную злобу. Злобу на то, что она выбралась из того подвала, что она жива и, по всей видимости, счастлива, тогда как я провёл эти сорок лет, гния в своей норе, питаясь собственной желчью и ненавистью к человечеству.

— Так ты спаслась? — прошептал я ей вслед. — Ты посмела спастись?

Разумеется, она не слышала. Она шла дальше, смеясь чему-то, что говорил ей господин в цилиндре, и даже не обернулась.

Я вернулся домой и три часа пролежал на диване, глядя в потолок. Новый мой слуга — какой-то косоглазый мужик из деревни — принёс мне чаю, но я швырнул чашку в стену. Он посмотрел на меня с тем тупым испугом, который свойственен простолюдинам, и вышел, бормоча что-то себе под нос.

Вы спросите: зачем я продолжаю жить? Превосходный вопрос, господа! Я и сам задаю его себе каждое утро, просыпаясь с головной болью и отвращением к предстоящему дню. И знаете, что я отвечаю? Я живу из упрямства. Из того же самого злобного, иррационального упрямства, которое заставляло меня сорок лет назад не уступать дорогу офицеру на Невском.

Помните того офицера? Я тогда написал о нём целую страницу — о том, как он постоянно отталкивал меня плечом, не замечая. Так вот, я узнал потом, что он погиб на Кавказе, в какой-то ничтожной стычке с горцами. Это известие доставило мне тогда странное удовольствие. Видите — он умер, а я жив! Я победил!

Но кого я победил? И в чём моя победа? В том, что я прожил эти сорок лет, как крот в норе, ни разу не испытав ни любви, ни дружбы, ни даже простого человеческого тепла?

Впрочем, я лгу. Была одна история, лет двадцать назад. Ко мне повадилась ходить соседская кошка — облезлая, рыжая, с оторванным ухом. Она запрыгивала ко мне в окно и садилась на подоконник, глядя на меня своими жёлтыми глазами. Я начал оставлять ей молоко. Потом она стала приходить каждый вечер, и я ловил себя на том, что жду её.

Это продолжалось около года. А потом она исчезла — должно быть, сдохла где-нибудь во дворе. И знаете, что я почувствовал? Облегчение! Да, именно облегчение, потому что эта проклятая кошка начала пробуждать во мне что-то человеческое, а я этого не хотел.

Но вернёмся к Лизе. После той встречи на Невском я не мог заснуть три ночи подряд. Я всё думал: а что, если бы я тогда не оттолкнул её? Что, если бы я принял её жертву, её любовь, её желание спасти меня?

Глупые мысли, недостойные человека моего возраста и моего опыта. Я прекрасно знаю, что произошло бы: я измучил бы её своими подозрениями, своей ревностью, своим вечным самокопанием. Я превратил бы её жизнь в ад — и свою тоже. Нет, я поступил правильно, оттолкнув её. Я оградил её от себя самого.

Но почему же тогда я так злюсь, видя её счастливой?

Вчера я решил написать ей письмо. Я просидел над бумагой до рассвета, исписал двенадцать листов — и все сжёг в печке. Что я мог ей сказать? Что я сожалею? Но я не сожалею — или сожалею, но не о том, о чём следовало бы.

Я — человек подполья. Я был им в двадцать лет, остался им в сорок, и буду им до самой смерти. Это не болезнь, которую можно вылечить, и не привычка, от которой можно отказаться. Это моя природа, моё естество, мой способ существования в этом мире.

Вы скажете: это жалко. Согласен. Но ведь и всё человечество жалко! Посмотрите вокруг: эти самодовольные господа в цилиндрах, эти дамы в кринолинах, эти чиновники, купцы, офицеры — неужели вы думаете, что они счастливее меня? Они просто не осознают своего несчастья, не способны к рефлексии, живут, как животные, день за днём, от обеда к ужину.

А я — я, по крайней мере, честен с самим собой. Я знаю, что я подлец, и не пытаюсь казаться благородным. Я знаю, что я злобен, и не надеваю маску добродетели.

Это ли не преимущество?

Впрочем, хватит. Я устал. Перо выпадает из моих пальцев, свеча догорает, и новый слуга храпит за стеной с таким неистовством, что дрожат стёкла в окнах. Завтра я, вероятно, снова выйду на Невский — может быть, ещё раз увижу Лизу. А может быть, и нет. Какая, в сущности, разница?

Жизнь продолжается. Моя жизнь — жизнь человека из подполья, который так и не смог выбраться наружу. Да и не хотел, если говорить честно. Здесь, в темноте и сырости, мне уютнее, чем там, на свету, среди людей.

Пусть Лиза гуляет по Невскому со своим господином в цилиндре. Пусть её дочь выйдет замуж за какого-нибудь статского советника и народит ему детей. Пусть весь мир живёт своей бессмысленной, суетливой жизнью.

А я останусь здесь, в своём подполье, и буду писать эти записки, которые никто никогда не прочтёт. Потому что это единственное, что я умею делать. Единственное, что даёт мне ощущение собственного существования.

Финита ля комедия, господа.

Теперь мне шестьдесят четыре года. Я всё ещё живу в том же подполье, только теперь оно стало ещё теснее, ещё темнее, ещё невыносимее. Или это я стал невыносимее? Впрочем, какая разница. Я давно уже перестал различать, где кончаюсь я и где начинается моё подполье. Мы срослись, сплавились, стали одним целым — я и эти стены, я и этот потолок, я и эта вечная сырость.

Вы, конечно, думаете, что я преувеличиваю? Что я рисуюсь? Что я кокетничаю своим несчастьем? Да, да, именно так вы и думаете! Я вижу вас насквозь, господа. Вижу ваши снисходительные улыбки, ваши пожатия плечами. «Старик выжил из ума», — думаете вы. «Несёт какую-то чушь». Ну и пусть! Пусть! Мне теперь всё равно. Мне теперь всё — всё равно!

А впрочем, вру. Не всё равно. Никогда мне не было всё равно, и теперь не всё равно. В том-то и проклятие моё, что мне никогда ничего не было всё равно. Я всегда всё чувствовал, всё замечал, всё понимал — в десять, в сто раз острее, чем вы, нормальные люди. Вы живёте себе и живёте, едите, пьёте, спите, женитесь, плодите детей — и не задумываетесь ни о чём. А я? Я не мог проглотить куска хлеба, не спросив себя: а зачем я его глотаю? А имею ли я право его глотать? А не отнимаю ли я этот кусок у кого-то более достойного?

Тридцать лет прошло с тех пор, как я написал свои первые записки. Тридцать лет! Целая жизнь. И что изменилось? Ничего. Решительно ничего. Я всё так же ненавижу людей. Я всё так же презираю себя за эту ненависть. Я всё так же мечусь между желанием выйти к людям и страхом перед ними. Между жаждой любви и невозможностью любить. Между стремлением к свету и привычкой к темноте.

Вчера — или позавчера? я уже путаю дни — ко мне заходил Аполлон. Да, да, тот самый Аполлон, мой бывший слуга. Он давно уже не служит у меня — я не могу содержать слугу, я сам еле свожу концы с концами на свою жалкую пенсию. Но он иногда заходит. Зачем? Не знаю. Может быть, чтобы посмотреть на меня и порадоваться, что он не такой. Может быть, из какого-то извращённого чувства жалости. А может быть — и это самое ужасное — может быть, он просто привык ко мне за все эти годы. Привык, как привыкают к старому, облезлому псу.

— Вы совсем опустились, — сказал он мне вчера, стоя на пороге и брезгливо оглядывая мою комнату. — Грязь, вонь. Когда вы последний раз мылись?

— А тебе какое дело? — огрызнулся я. — Не нравится — не приходи.

Он покачал головой — так качают головой над безнадёжно больным — и ушёл. А я остался. Я всегда остаюсь. Я никуда не ухожу. Мне некуда уходить.

Но самое интересное — самое интересное, господа! — то, что вчера же вечером я получил письмо. Письмо! Мне! Можете вы себе это представить? Кто-то ещё помнит о моём существовании. Кто-то знает мой адрес. Кто-то потратил время, чтобы написать мне.

Письмо было от Лизы.

Да, да, от той самой Лизы. От девушки из заведения, которую я тридцать лет назад так подло, так гнусно оттолкнул. Которой я бросил в лицо пять рублей. Которую я унизил, растоптал, уничтожил — только потому, что она посмела меня пожалеть.

Она жива. Она нашла меня. Она пишет мне.

И знаете, что она пишет? Знаете? Она пишет, что простила меня. Простила! Меня! За всё!

Я читал это письмо и смеялся. Смеялся истерическим, безумным смехом. Простила! Какая наглость! Какое самомнение! Кто дал ей право меня прощать? Я не просил у неё прощения! Я не нуждаюсь в её прощении! Я...

А потом я заплакал. Заплакал, как не плакал, наверное, никогда в жизни. Потому что она написала ещё кое-что. Она написала, что её жизнь сложилась. Что она вышла из того заведения, вышла замуж, родила детей. Что муж её умер пять лет назад, но она не одинока — у неё дети, внуки. Она написала, что часто вспоминает меня. Что молится за меня. Что надеется, что я нашёл свой путь.

Нашёл свой путь! Я! Человек, который всю жизнь простоял на месте! Который всю жизнь провёл в подполье! У которого не было ни жены, ни детей, ни друзей, ни — ничего!

И вот что самое страшное, господа. Самое страшное — это то, что она права. Она, девушка из заведения, необразованная, простая — она оказалась мудрее меня. Она сумела вырваться из своего подполья. А я — я так и остался в своём.

Я сижу теперь и думаю: а что, если бы тогда, тридцать лет назад, я не прогнал её? Что, если бы я позволил ей остаться? Что, если бы я принял её жалость, её любовь — а это была любовь, я знаю, я чувствовал это тогда и понимаю это теперь — что, если бы я принял всё это?

Но я не принял. Я испугался. Я, видите ли, был слишком горд, слишком умён, слишком сложен, чтобы принять любовь простой девушки. Я предпочёл остаться в своём подполье, со своими мыслями, со своими страданиями, со своим презрением ко всему миру.

И вот результат. Она — счастлива. Она прожила жизнь. А я? Я просуществовал. Просуществовал, как таракан за печкой. Как плесень на стене. Как... как подпольный человек.

Я написал ей ответ. Длинный, путаный, безумный ответ. Я писал всю ночь. Я рассказал ей всё — про свою жизнь, про свои мысли, про свою ненависть и свою любовь. Я просил у неё прощения — да, просил! Я, который никогда ни у кого не просил прощения! Я умолял её простить меня — хотя она уже простила. Я благодарил её — за то, что она написала, за то, что она помнит, за то, что она жива.

А утром я разорвал это письмо. Разорвал на мелкие клочки и выбросил в окно. Потому что нельзя. Потому что поздно. Потому что я — это я, и я никогда не изменюсь.

Или изменюсь?

Я не знаю. Я уже ничего не знаю. Я знаю только, что мне осталось немного. Что скоро я умру — здесь, в этом подполье, в одиночестве, в темноте. И никто не узнает. И никто не заплачет.

Или...

Нет, хватит. Я устал. Я слишком много написал сегодня. И какой в этом смысл? Кто прочтёт эти записки? Кому они нужны?

Впрочем, вру. Опять вру. Мне нужны. Мне — нужны. Я пишу для себя. Я всегда писал для себя. Это единственное, что у меня есть, — эти записки. Это единственное, что останется после меня.

А может быть, я всё-таки напишу ей. Может быть, завтра. Или послезавтра. Или никогда.

Подполье. Тишина. Темнота.

И где-то далеко, в другом городе, в другом мире — она. Лиза. Человек, который простил меня.

Господи. Если Ты есть. Если Ты слышишь меня. Помоги мне выйти. Помоги мне написать это письмо. Помоги мне...

Но нет. Довольно. Я уже написал достаточно. Больше не могу. Не хочу. Не буду.

До свидания, господа. Или — прощайте? Я ещё не решил.

Ваш подпольный человек.