Почтальон из Кракова 30 лет читал чужие письма — и случайно создал шедевр

Правнучка читательницы из Эдинбурга вернула томик Роберта Бёрнса, взятый в библиотеке в 1889 году. Между страницами нашли акцию шотландской железнодорожной компании, которая сегодня стоит более 600 тысяч фунтов.

В монастыре Студеница при реставрации обнаружили, что стены одной кельи покрыты мельчайшим текстом — монах Василий Джорджевич 35 лет писал прозу прямо на камне. Специалисты расшифровали 11 полноценных романов, написанных ногтем по штукатурке.

Аргентинский гроссмейстер Рикардо Монтальво намеренно проигрывал шахматные партии два года, превращая каждое поражение в стихотворение. Сборник «200 поражений» признан главным поэтическим дебютом года на Буэнос-Айресском книжном салоне.

У каждого человека есть микроритуалы — последовательность действий на автопилоте. Утренний кофе, определённый маршрут, проверка замка. Эти ритуалы — каркас нормальности. Когда хотите показать внутреннюю катастрофу героя, не пишите «ему было плохо» — сломайте его ритуал. Герой каждое утро варит кофе в турке, ждёт три подъёма пенки, пьёт из одной чашки. После предательства друга он заливает растворимый кипятком в кружку с отколотым краем. Ни слова о боли — но читатель чувствует: мир рухнул. Важно: покажите ритуал «работающим» один-два раза до слома. Без нормы нет контраста. И не объясняйте слом словами героя — доверьтесь действию.

После смерти Нелли я долго не мог оправиться. Роман мой, над которым я работал всю зиму, стоял недвижно, как стоит вода в заброшенном колодце — не мёртвая ещё, но уже не живая. Я продолжал жить на том же месте, в том же Петербурге, ходил по тем же улицам, но всё переменилось — или, вернее, ничего не переменилось, а переменился я сам, и оттого весь мир стал другим. Наташа писала мне из деревни. Письма её были спокойны и ровны, как зимнее поле, и в этом спокойствии я чувствовал не исцеление, а усталость — ту глубокую, безвозвратную усталость, которая наступает после великих потрясений.

После казни Тараса Бульбы слух прошёл по всему Запорожью, что был у старого полковника третий сын, о котором никто не знал — ни в Сечи, ни в хуторах, ни в самом Киеве. Говорили казаки, будто Бульба, ещё до того как повёз Остапа и Андрия в бурсу, отдал младшего, Хому, на воспитание старому характернику, жившему в балке за Хортицей, и что мальчик этот вырос диким, как степной волк, и знал травы, и умел говорить с конями. И вот, когда пламя объяло старого Тараса и дым потянулся к небу, в далёкой степи поднял голову молодой казак, которого называли Хома Бульбенко, и почуял, что отца больше нет.