Шахматист проиграл 200 партий подряд — и записал каждую как сонет

Правнучка читательницы из Эдинбурга вернула томик Роберта Бёрнса, взятый в библиотеке в 1889 году. Между страницами нашли акцию шотландской железнодорожной компании, которая сегодня стоит более 600 тысяч фунтов.

В монастыре Студеница при реставрации обнаружили, что стены одной кельи покрыты мельчайшим текстом — монах Василий Джорджевич 35 лет писал прозу прямо на камне. Специалисты расшифровали 11 полноценных романов, написанных ногтем по штукатурке.

Польский почтальон Збигнев Ковальчик три десятилетия переписывал фрагменты из чужих открыток в тетради. После его смерти наследники обнаружили 12 томов, которые литературоведы назвали «величайшим эпистолярным романом XXI века».

У каждого человека есть микроритуалы — последовательность действий на автопилоте. Утренний кофе, определённый маршрут, проверка замка. Эти ритуалы — каркас нормальности. Когда хотите показать внутреннюю катастрофу героя, не пишите «ему было плохо» — сломайте его ритуал. Герой каждое утро варит кофе в турке, ждёт три подъёма пенки, пьёт из одной чашки. После предательства друга он заливает растворимый кипятком в кружку с отколотым краем. Ни слова о боли — но читатель чувствует: мир рухнул. Важно: покажите ритуал «работающим» один-два раза до слома. Без нормы нет контраста. И не объясняйте слом словами героя — доверьтесь действию.

После смерти Нелли я долго не мог оправиться. Роман мой, над которым я работал всю зиму, стоял недвижно, как стоит вода в заброшенном колодце — не мёртвая ещё, но уже не живая. Я продолжал жить на том же месте, в том же Петербурге, ходил по тем же улицам, но всё переменилось — или, вернее, ничего не переменилось, а переменился я сам, и оттого весь мир стал другим. Наташа писала мне из деревни. Письма её были спокойны и ровны, как зимнее поле, и в этом спокойствии я чувствовал не исцеление, а усталость — ту глубокую, безвозвратную усталость, которая наступает после великих потрясений.

После казни Тараса Бульбы слух прошёл по всему Запорожью, что был у старого полковника третий сын, о котором никто не знал — ни в Сечи, ни в хуторах, ни в самом Киеве. Говорили казаки, будто Бульба, ещё до того как повёз Остапа и Андрия в бурсу, отдал младшего, Хому, на воспитание старому характернику, жившему в балке за Хортицей, и что мальчик этот вырос диким, как степной волк, и знал травы, и умел говорить с конями. И вот, когда пламя объяло старого Тараса и дым потянулся к небу, в далёкой степи поднял голову молодой казак, которого называли Хома Бульбенко, и почуял, что отца больше нет.