Лента контента

Захар стоял у могилы. Земля была свежая, рыхлая, и деревянный крест покосился набок, как будто и он, подобно своему хозяину, не мог устоять прямо.

Шёл мелкий дождь — тот петербургский дождь, от которого Илья Ильич не любил выходить. «А вот теперь вышел, — подумал Захар, — и уж навсегда».

Он стоял долго, не зная, что делать. Собственно, делать было нечего. Штольц взял Андрюшу. Агафья Матвеевна ходила в чёрном. А Захар остался один — без барина, без места, без смысла.

— Илья Ильич, — проговорил он хрипло, — вы бы сказали, что мне делать-то.

Могила не ответила. Захар шмыгнул носом и побрёл прочь.

* * *

Штольц нашёл его через месяц на Сенной. Захар просил милостыню. Сюртук расползался, бакенбарды торчали клочьями.

— Захар! — окликнул Штольц.

Захар узнал его и заплакал — некрасиво, по-стариковски.

— Андрей Иваныч... Вот... дожил.

Штольц привёл его к себе, велел накормить. Ольга посмотрела на Захара со смесью жалости и брезгливости, но ничего не сказала.

После обеда Штольц позвал Захара в кабинет.

— Ну, рассказывай.

И Захар рассказал: как Агафья Матвеевна сидела у дивана барина; как братец её прибрал деньги и выгнал Захара; как никто не брал его в лакеи — стар, грязен, неповоротлив.

— А Обломовка? — спросил Штольц.

Захар махнул рукой.

— Какая Обломовка. Управляющий всё разворовал. Дом покосился, крыша течёт. Никому дела нет.

— Послушай, Захар, — сказал Штольц. — Я еду в Обломовку. Имение надо привести в порядок. Поедешь?

Захар выпрямился и сказал с неожиданным достоинством:

— Поеду. Это ведь барина моего дом.

* * *

Деревня встретила их тишиной — густой, неподвижной, как облако над полем в безветренный день. Дом покосился, сад зарос, беседка развалилась.

Захар остановился у комнаты, где Илья Ильич спал в детстве. В углу стояла старая детская кроватка. Он сел рядом. За окном гудели пчёлы. Пахло полынью.

— Вот мы и дома, Илья Ильич, — сказал он тихо.

Он вспомнил, как Илья Ильич рассказывал о своём сне — о детстве, о матушке, о пирогах. Рассказывал с закрытыми глазами, лёжа на диване, и Захар слушал, потому что он тоже был оттуда — из того же сна.

«Всю жизнь сюда хотел, — подумал Захар. — А мы его увезли. Штольц тормошил, Ольга мучила. Все хотели, чтобы он жил не так, как ему хочется. А он хотел только одного — лежать и чтобы не трогали».

* * *

Штольц уехал, оставив деньги. Плотники не ехали, а Захар не настаивал. Ему было хорошо одному.

Он вымыл полы — впервые в жизни. Вставил стекло в окно. Застелил кровать. На стол поставил кувшин с полевыми цветами — тоже впервые.

По вечерам сидел на крыльце и смотрел, как садится солнце. Тишина была полная, и казалось — весь мир заснул, а один Захар бодрствует, как бодрствовал когда-то у дверей кабинета, готовый отозваться на зов барина.

Мужики заходили поговорить. Рассказывали про старого барина, про то, как при нём всё было прочно, один день похож на другой.

— А молодой барин всё планы составлял. Дорогу, школу.

— Составлял, — подтверждал Захар. — Только...

Он замолкал. «Только» было понятно без слов.

* * *

Однажды ночью Захару приснилось, что Илья Ильич лежит на диване — здешнем, обломовском — в халате, с книгой. Солнце падает на страницу. Птицы поют. Агафья Матвеевна гремит посудой.

— Захар, — говорит Илья Ильич.

— Чего изволите?

— Закрой, братец, окно. Дует.

И Захар идёт закрывать окно, и ему хорошо, потому что всё на местах: барин на диване, книга в руках, солнце в окне. Ничего не нужно менять. Нужно только закрыть окно, потому что барин велели.

Он проснулся в темноте. За стеной скреблась мышь. В саду кричала сова.

— Барин, — прошептал Захар. — Я вам окно закрыл.

Никто не ответил. Захар натянул одеяло и заснул тяжёлым сном, каким спят старые люди, которым снится прошлое.

А над Обломовкой стояла ночь — тихая, бесконечная, — и всё спало: дом, сад, деревня. И где-то в Петербурге маленький Андрюша Обломов видел во сне ту же Обломовку, и тот же голос говорил: «Спи, Илюша... спи, дитя моё...»

И мальчик улыбался во сне, как улыбался его отец, и тишина обнимала его — мягко, бережно, навсегда.