Воланд явился не в ту ночь: хронологический скандал «Мастера и Маргариты»

Берлиоз потерял голову. Кот платил кондукторше за проезд. Маргарита летела голой над Москвой. Всё это читатели «Мастера и Маргариты» знают назубок — по цитатам, по фильму, по театральным постановкам. Но есть кое-что, чего большинство не замечает при трёх, пяти, десяти прочтениях подряд: хронология романа не сходится. Вообще. Совсем. Не мелкий сбой, не опечатка в дате — системная, многоуровневая хронологическая невозможность, которую несколько поколений педантичных читателей обнаруживали снова и снова, каждый раз думая, что первый.

Московские события начинаются в среду вечером на Патриарших прудах. Берлиоз полемизирует с иностранцем о Боге; иностранец предсказывает ему гибель; трамвай подтверждает прогноз. Среда — принимаем. Дальше: Воланд устраивает сеанс в Варьете; Мастер обнаруживается в психиатрической клинике, где провёл уже достаточно времени; Маргарита готовится к балу; Иван Бездомный проходит курс лечения; следствие по делу подозрительного иностранца набирает обороты. Это явно не три дня. Не пять. Сколько — непонятно, но роман не торопится.

Между тем Воланд устраивает свой ежегодный великий бал в ночь перед Пасхой. В 1929 году — а именно этот год чаще всего фигурирует как время московских событий — православная Пасха пришлась на 5 мая, воскресенье. Значит, ночь бала — 4 мая, суббота. От первой среды до этой субботы — три дня. Три дня, в которые должна была уместиться вся московская катастрофа. Кто-нибудь верит, что уместилась? Нет. И правильно не верит.

Но луна. Вот где начинается настоящий кошмар для тех, кто дружит с календарём. Ершалаимские главы — рукопись Мастера — происходят в четырнадцатый день нисана. По еврейскому лунному календарю это всегда полнолуние: именно так устроена Пасха — привязана к первому полнолунию после весеннего равноденствия. Булгаков это знает, он прямо описывает: луна полная, она освещает Лысую гору, в её свете Пилат видит Иешуа. Логика железная. Только вот загвоздка: в 1929 году полнолуния приходились на числа, которые с пятым мая никак не стыкуются — ближайшие к нужной дате полнолуния были в конце апреля и конце мая. Луна категорически отказывается светить там и тогда, где это нужно Булгакову. Луне всё равно.

Объяснение простое — и до обидного скучное. Роман писался двадцать лет. Переписывался, правился, снова переписывался. Булгаков диктовал последние поправки жене, когда уже почти не видел. Умер в 1940-м, книга вышла в 1966–67-м, уже с купюрами. Исследователи, работавшие с рукописями, зафиксировали: в разных вариантах — разные годы действия. В одном — намёки на 1929-й, в другом — на 1937-й, в третьем хронология вообще не выстраивается. Редакторская работа попросту не была завершена. Луна светит не в ту ночь — потому что никто в итоге не проверил. Вдова собрала из черновиков что смогла.

Но вот подождите. Давайте подумаем: что такое Воланд? Он — дьявол. Существо, для которого линейного времени не существует в принципе. Мессир стоит рядом с Понтием Пилатом в Иерусалиме первого века — и он же прогуливается по Садовой в Москве спустя почти две тысячи лет, явно помня Иерусалим как позапрошлую среду. Для него нет «тогда» и «сейчас». Нет «среды» и «субботы». Зачем тогда вообще его визиту подчиняться нормальной хронологии?

Ряд исследователей развивали именно эту идею: хаос в датах — не небрежность, а авторская стратегия. Когда Воланд приходит в Москву, время ломается вместе с ним. Три дня растягиваются до невозможности. Луна светит не по расписанию — потому что над этим городом в эти дни действует другой порядок вещей. «Никогда ничего не просите, — говорит Воланд Маргарите, — и в особенности у тех, кто сильнее вас». Вот и календарь не просит разрешения у астрономии. Он просто перестаёт работать, пока мессир здесь.

Нормальный читатель проходит мимо. Смеётся над Бегемотом, запоминает «рукописи не горят», закрывает книгу. А читатель с карандашом и лунным календарём — застревает на неделю. Рисует схемы. Считает дни. Злится. Забывает про давно остывший чай — впрочем, он и горячим был дрянной. И в какой-то момент вдруг понимает: он пытался поймать Воланда на ошибке — а Воланд над ним смеётся с каждой страницы. Мессир намеренно не вписывается в сетку дат, потому что он не часть этой сетки; и читатель, заметивший это, только что лично ощутил присутствие чего-то потустороннего в тексте.

Это литературный трюк высшего класса: хронологическая невозможность романа сама является персонажем. Она существует наравне с Воландом, Коровьевым и котом — и так же, как они, отказывается вести себя по правилам. Текст работает на двух уровнях одновременно: на поверхности — история, а под ней — доказательство нечеловеческой природы этой истории. Структурный сбой становится структурным смыслом; ошибка календаря — частью мирозданья.

Полнолуние не в ту ночь. Дни недели не сходятся. Три дня, в которые не умещается ничего. Исследователи спорят об этом уже полвека: одни говорят — небрежность, другие — гениальность. Правда, скорее всего, где-то посередине: черновая небрежность, которая оказалась гениальностью — потому что роман вышел именно таким, с расползающимся временем и луной не в те ночи. И, положа руку на сердце, попробуйте представить «Мастера и Маргариту» с идеально выверенным лунным календарём. Стало бы лучше? Или просто стало бы скучнее?