Лента контента

Представьте: вы открываете роман — и не знаете, с какой страницы начать. Никто не знает. Можно начать с буквы «А», можно с середины, можно вообще с конца — автор не возражает. Милорад Павич смотрит из-за угла истории с довольным видом и молчит. «Хазарский словарь» — пожалуй, самая наглая книга, которую вы никогда не держали в руках. И одна из лучших.

1984 год, социалистическая Югославия. Сербский писатель публикует роман в форме настоящего словаря. Не «вдохновлённый» словарём, не «имитирующий» — буквально словарь. Статьи расположены по алфавиту. Есть перекрёстные ссылки — читаешь одну запись, она отсылает к другой, та к третьей, и через полчаса ты понимаешь, что держишь в руках паутину, а не книгу. Три раздела: христианский, исламский, иудейский. Три версии одной загадки. Ни одна — не полная.

Подождите. Это важно.

Хазары — реальный тюркский народ, живший между Каспием и Чёрным морем примерно в VII–X веках. В какой-то момент их правитель принял иудаизм, и весь народ последовал за ним. Это исторический факт, один из самых странных фактов мировой истории. Почему? Как? Что стало с хазарами потом? Историки разводят руками. Павич взял этот провал в истории и заполнил его так, что швы не видны.

Три религии, три посла при дворе хазарского кагана: христианин Кирилл — тот самый, из «Кирилла и Мефодия», человек, придумавший алфавит, которым вы сейчас читаете эту статью; исламский дервиш Фараби ибн Кора; иудей Исаак Сангари. Все трое участвовали в знаменитом диспуте о вере. Каждый записал свою версию того, что произошло. Все три версии — в книге. Они противоречат друг другу. Дополняют. Иногда просто врут. Читатель сидит посередине и думает: ну и кто тут прав?

Павич не отвечает. Никогда.

Это нечестно. Это прекрасно. И это — главный художественный жест книги: история как нечто принципиально недостижимое, как сон, который пересказывают трое людей, и у каждого — свой сон. Совершенно другой.

Теперь про яд — и это не фигура речи. «Хазарский словарь» существует в двух версиях: мужской и женской. Разница между ними один абзац, семнадцать строк. Один. Но издательство честно предупреждает на обложке: одна из версий «содержит яд». Какая именно? Зачем? Что за яд? Это часть игры Павича с читателем — игры без правил, или, вернее, с правилами, которые он придумал сам и никому не объяснил. Кто после такого предупреждения не купит книгу — тот, видимо, железный человек. Или просто не читает аннотаций; таких тоже хватает.

Для кого эта книга? Честно — не для всех. Читатель, который садится вечером с пледом и хочет следить за судьбой главного героя, уйдёт страниц через тридцать. Главного героя нет. Сюжетной линии в привычном смысле — тоже нет. Есть персонажи, которые появляются в одной статье словаря, умирают в другой, воскресают в третьей; есть события, происходящие одновременно в разных веках; есть смерти, случившиеся раньше самого рождения. Нормально, да?

Но что там внутри. Принцесса Атех, которая ловит сны людей — буквально, как рыбу сетью, и складывает их в коллекцию. Демон Адам Кадмон, собранный из всех людей сразу, гигант, в теле которого живут целые поколения. Охотник за снами, умеющий читать чужие мысли через запах. Книга балансирует между историческим романом, магическим реализмом и философским трактатом — и не падает ни в одну сторону. Или падает во все три одновременно; смотря как держать.

Сравнение с Борхесом — честное; Павич его не отрицал. Но если Борхес холоден и точен, как хирург со скальпелем, то Павич тёплый и чуть безумный — как дядя, который рассказывает историю за ужином и постоянно сбивается на побочные истории, которые оказываются важнее главной. Русский перевод Ларисы Савельевой — отдельный разговор; текст звучит так, будто кто-то взял старославянскую рукопись, добавил туда Маркеса, перемешал, забыл на полгода и достал. Пыльный снаружи, живой внутри.

Стоит ли читать? Если готовы к тому, что книга задаёт больше вопросов, чем отвечает — да, определённо. Если получаете удовольствие от самого процесса чтения, от того, как слова складываются в образы, а образы — в загадки — да. Если вам интересно, как выглядит роман, написанный против всех правил романа, — тем более да. Если хотите знать, чем всё кончится — нет. Ничем не кончится. Или всем сразу. Павич умер в 2009-м и унёс ответ с собой. Нечестно? Он так и задумывал.

Напоследок — деталь, которую редко упоминают. «Хазарский словарь» вышел в Югославии без интернета, без социальных сетей, без алгоритмов рекомендаций. И всё равно был переведён на тридцать с лишним языков ещё при жизни автора. Книга распространялась сама — из рук в руки, с видом заговорщиков: «Ты читал? Нет? Вот, держи. И не говори никому». Такие книги бывают редко. Может, раз в поколение.

Есть книги, которые просто читают. Есть книги, которые перечитывают. И есть одна книга — один конкретный роман, изданный в 1984 году в Белграде, — которую строго говоря нельзя прочитать. Вообще. Потому что у неё нет начала.

«Хазарский словарь» Милорада Павича — это не роман в обычном смысле слова. Не детектив, не исторический эпос, хотя там есть и расследование, и история, и что-то колдовское, неуловимое. Это словарь. Настоящий. Про народ, которого, возможно, никогда не существовало. Или существовал. Источники расходятся. Историки пожимают плечами и прячутся за академические оговорки.

Стоп.

Именно в этом и дело. Источники в «Хазарском словаре» расходятся намеренно — это не баг, это вся суть. Павич написал книгу, в которой три версии одной истории противоречат друг другу, и все три правдивы одновременно. Хазары жили где-то между Каспием и Чёрным морем, в VIII веке решали, в какую веру перейти: христианство, ислам или иудаизм. К кагану явились три посланника — каждый убеждал, каждый верил в свою правоту. Историки до сих пор спорят, чем кончился тот диспут, — а потом народ просто исчез с карты. Аккуратно так, как будто и не было. Павича эта дыра в истории явно укусила за живое, он в неё нырнул с головой и написал книгу, которая сама по себе — дыра. Тёмная, засасывающая, прекрасная.

Читать можно с любой страницы. Это не метафора и не художественный приём — это буквальная инструкция автора, напечатанная в предисловии. Открываешь на статье про Адама Рухани — попадаешь в историю человека, умеющего ловить чужие сны. Открываешь на Иоганне Даубманнусе — и вдруг оказываешься в XVII веке, где некий польский лексикограф издаёт словарь про хазар и немедленно за это погибает. Всё взаимосвязано, ничего не объяснено до конца. Как пазл, из которого убрали треть деталей — а картинка всё равно складывается. Ну, почти.

Теперь о скандале. Потому что без него никуда.

Роман вышел в двух версиях: «мужской» и «женской». Отличаются ровно на один абзац. Один. Восемь предложений, которые Павич убрал из одного тиража — якобы потому, что они «эротические» и могут «оскорбить читателя». Кого именно — неясно. Эротика там примерно как в учебнике по медицине. Но продали это как сенсацию, и сенсация сработала: люди покупали обе версии и сравнивали, щурясь, пытаясь поймать разницу. Маркетинговый гений или художественная концепция? Скорее всего, и то, и другое — Павич был хитрее, чем казался снаружи.

Сам текст — это что-то среднее между Борхесом и ночным бредом после тяжёлого ужина. Хорошего ужина. Язык густой, образы множатся делением клеток. Вот принцесса Атех, умеющая читать людей как книги — буквально, открывая их пальцами. Вот доктор Муавия, собирающий по ночам части тела Адама, рассеянные по человечеству со времён грехопадения. А вот трое учёных из XX века — христианин, мусульманин и еврей — которые независимо ищут записки о хазарском диспуте, встречаются в одном месте и... Не скажу. Это единственный момент, когда у книги есть что-то похожее на сюжетную кульминацию, и портить его — последнее дело.

Но — честно скажу — это не книга для всех.

Если вы привыкли к тому, что у романа есть главный герой, который что-то хочет, что-то делает и к чему-то в итоге приходит — «Хазарский словарь» вас выбесит. Минут через сорок чтения появится желание найти Павича (умер в 2009-м, поздно) и спросить: «Ты вообще собирался объяснять, что происходит?» Ответ, судя по книге, — нет. Не собирался. И, наверное, правильно делал. Вещи, которые объясняются, теряют ровно половину своей силы — как анекдот, которому растолковали смысл.

Особый восторг вызывает структура. Статьи в словаре ссылаются друг на друга звёздочкой: открываешь «*Атех» — там ссылка на «*Адама Рухани» — оттуда на «*Коэна Самуэля» — и через двадцать минут обнаруживаешь, что читаешь книгу в совершенно ином порядке, чем задумывал. Как гипертекст — только бумажный, только в 1984 году, когда до всемирной паутины оставалось семь лет. Павич изобрёл нелинейный роман раньше, чем появился интернет. Это либо пророчество, либо совпадение — в зависимости от того, во что вы склонны верить после полуночи.

Переводы? На русском есть — и язык живой, не деревянный. Что важно: «Хазарский словарь» та редкая книга, которую не убивает перевод. Потому что смысл здесь не в тонкостях оригинальной сербской фразы, а в архитектуре целого. А архитектура либо держится, либо рассыпается. Эта держится.

Итог: вам стоит читать «Хазарский словарь», если вы устали от романов, в которых всё понятно заранее; если вам нравится, когда книга работает как лабиринт, а не как прямая дорога; если вы готовы принять, что финала в привычном смысле нет — и это ваша проблема, а не авторская. Вам не стоит читать, если нужен сюжет с победителем; если вы читаете перед сном и не хотите три часа ворочаться, пытаясь разобрать, кто на ком стоял; если вы принципиально против книг, которые умнее вас.

Хотя таких читателей, если честно, жалко.

«Хазарский словарь» — редкий случай, когда книга делает с тобой что-то, чего ты не заказывал. Не перевоспитывает, не развлекает, не утешает. Просто аккуратно разбирает твоё представление о том, как устроено повествование, — и складывает обратно немного не так. Ровно настолько, чтобы ты заметил разницу. И заново посмотрел на полку с романами, которые уже прочитал — с лёгким, здоровым подозрением.