Лента контента

93 года назад в Ньюарке, штат Нью-Джерси, родился мальчик из еврейской семьи, которому суждено было стать главным раздражителем американской литературы. Филип Рот — не просто писатель. Это диагноз. Диагноз целому поколению, целой стране, целой цивилизации, которая притворялась приличной, пока внутри у неё кипело что-то совсем другое.

Начнём с главного скандала.

Когда в 1969 году вышла «Жалоба Портного», американские критики разделились на два лагеря с ожесточённостью, достойной гражданской войны. Одни называли роман откровением — честнейшим текстом о еврейской идентичности, сексуальности и материнской удушающей любви. Другие — главным образом представители еврейских организаций — требовали чего-то похожего на публичное покаяние: как посмел, как мог, вынести это на всеобщее обозрение. Александр Портной, тридцатитрёхлетний либеральный юрист, лежит на кушетке психоаналитика и рассказывает — без остановки, без цензуры, без малейшего стыда — о своих сексуальных неврозах, о маме, которая контролировала буквально всё. Книга продалась миллионами копий. Рот проснулся знаменитым и навсегда неудобным.

Но вот что интересно: он сам это предвидел и, кажется, получал от этого удовольствие. Мерзкий холодок под рёбрами? Нет. Скорее — профессиональное удовлетворение мастера, который знает, куда бить.

Рот родился 19 марта 1933 года. Ньюарк тогда был живым городом — рабочим, еврейским, итальянским, чёрным, шумным. Потом город начал умирать. Рот наблюдал за этим умиранием десятилетиями и в итоге превратил его в главную метафору своего творчества: Америка, которая была обещана, и Америка, которая получилась.

Эта тема достигла апогея в «Американской пасторали» — романе 1997 года, за который Рот получил Пулитцеровскую премию. Швед Лейвов — красавец, спортсмен, успешный бизнесмен, воплощение американской мечты — смотрит, как его собственная дочь взрывает местное почтовое отделение в знак протеста против Вьетнамской войны. Один человек. Одна семья. Одна страна, разлетающаяся по швам.

Просто. Жестоко. Точно.

А потом был «Людской позор» — 2000 год, Клинтон, Моника Левински, национальная истерика по поводу морали. Колман Силк, профессор классики, обвинён в расизме за безобидную фразу, вырванную из контекста. Карьера разрушена. Жизнь — тоже. Рот взял раскалённые политические дебаты своего времени и показал, как охота на ведьм пожирает конкретных людей — не абстрактных, а живых, со своими тайнами и слабостями. Силк, выясняется, скрывал собственную расовую идентичность всю жизнь. Человек, обвинённый в расизме, сам был чернокожим. Такой вот сюжетный крюк — и никакой дидактики, никакого морального урока в лоб. Рот слишком умён для моральных уроков.

Отдельная история — Натан Цукерман. Альтер эго Рота появляется в десятках книг как рассказчик, свидетель, иногда участник. Это был изящный способ говорить о себе, не говоря о себе; исповедоваться, сохраняя дистанцию.

Личная жизнь Рота — отдельный роман, причём не очень приятный. Два брака. Второй — с британской актрисой Клэр Блум, которая после развода написала мемуары «Покидая кукольный дом», где изобразила его контролирующим. Рот отрицал. Его поклонники возмущались. Его критики торжествовали. Истина где-то посередине.

В 2012 году Рот объявил, что больше не будет писать романы. Буквально — написал на листочке и приклеил над компьютером: «Больше не надо». Говорил в интервью, что перечитал своего любимого Конрада и понял: написал достаточно. Тридцать один роман за пять десятилетий. Достаточно — не то слово; это просто поразительный объём при таком качестве. Умер Рот в 2018 году — от сердечной недостаточности. Ему было 85. Что остаётся: Рот был одним из последних писателей, которые верили, что литература должна быть неудобной. Не ради скандала — ради правды. Его Америка — это внутри: тревога, желание, вина, стыд, амбиции, которые пожирают тех, кто их питает. Через девяносто три года после его рождения это зрение не устарело ни на день.