Лента контента

93 года назад в Ньюарке, штат Нью-Джерси, родился мальчик из еврейской семьи, которому суждено было стать главным раздражителем американской литературы. Филип Рот — не просто писатель. Это диагноз. Диагноз целому поколению, целой стране, целой цивилизации, которая притворялась приличной, пока внутри у неё кипело что-то совсем другое.

Начнём с главного скандала.

Когда в 1969 году вышла «Жалоба Портного», американские критики разделились на два лагеря с ожесточённостью, достойной гражданской войны. Одни называли роман откровением — честнейшим текстом о еврейской идентичности, сексуальности и материнской удушающей любви. Другие — главным образом представители еврейских организаций — требовали чего-то похожего на публичное покаяние: как посмел, как мог, вынести это на всеобщее обозрение. Александр Портной, тридцатитрёхлетний либеральный юрист, лежит на кушетке психоаналитика и рассказывает — без остановки, без цензуры, без малейшего стыда — о своих сексуальных неврозах, о маме, которая контролировала буквально всё. Книга продалась миллионами копий. Рот проснулся знаменитым и навсегда неудобным.

Но вот что интересно: он сам это предвидел и, кажется, получал от этого удовольствие. Мерзкий холодок под рёбрами? Нет. Скорее — профессиональное удовлетворение мастера, который знает, куда бить.

Рот родился 19 марта 1933 года. Ньюарк тогда был живым городом — рабочим, еврейским, итальянским, чёрным, шумным. Потом город начал умирать. Рот наблюдал за этим умиранием десятилетиями и в итоге превратил его в главную метафору своего творчества: Америка, которая была обещана, и Америка, которая получилась.

Эта тема достигла апогея в «Американской пасторали» — романе 1997 года, за который Рот получил Пулитцеровскую премию. Швед Лейвов — красавец, спортсмен, успешный бизнесмен, воплощение американской мечты — смотрит, как его собственная дочь взрывает местное почтовое отделение в знак протеста против Вьетнамской войны. Один человек. Одна семья. Одна страна, разлетающаяся по швам.

Просто. Жестоко. Точно.

А потом был «Людской позор» — 2000 год, Клинтон, Моника Левински, национальная истерика по поводу морали. Колман Силк, профессор классики, обвинён в расизме за безобидную фразу, вырванную из контекста. Карьера разрушена. Жизнь — тоже. Рот взял раскалённые политические дебаты своего времени и показал, как охота на ведьм пожирает конкретных людей — не абстрактных, а живых, со своими тайнами и слабостями. Силк, выясняется, скрывал собственную расовую идентичность всю жизнь. Человек, обвинённый в расизме, сам был чернокожим. Такой вот сюжетный крюк — и никакой дидактики, никакого морального урока в лоб. Рот слишком умён для моральных уроков.

Отдельная история — Натан Цукерман. Альтер эго Рота появляется в десятках книг как рассказчик, свидетель, иногда участник. Это был изящный способ говорить о себе, не говоря о себе; исповедоваться, сохраняя дистанцию.

Личная жизнь Рота — отдельный роман, причём не очень приятный. Два брака. Второй — с британской актрисой Клэр Блум, которая после развода написала мемуары «Покидая кукольный дом», где изобразила его контролирующим. Рот отрицал. Его поклонники возмущались. Его критики торжествовали. Истина где-то посередине.

В 2012 году Рот объявил, что больше не будет писать романы. Буквально — написал на листочке и приклеил над компьютером: «Больше не надо». Говорил в интервью, что перечитал своего любимого Конрада и понял: написал достаточно. Тридцать один роман за пять десятилетий. Достаточно — не то слово; это просто поразительный объём при таком качестве. Умер Рот в 2018 году — от сердечной недостаточности. Ему было 85. Что остаётся: Рот был одним из последних писателей, которые верили, что литература должна быть неудобной. Не ради скандала — ради правды. Его Америка — это внутри: тревога, желание, вина, стыд, амбиции, которые пожирают тех, кто их питает. Через девяносто три года после его рождения это зрение не устарело ни на день.

Сегодня — 93 года со дня рождения Филипа Рота. Человека, которого Нобелевский комитет обходил стороной сорок лет — методично, почти с каким-то злорадным удовольствием — пока не стало поздно. Он умер в 2018-м, не дождавшись. Скандал? Официально нет. Но литературный мир знает правду.

Рот родился 19 марта 1933 года в Ньюарке, штат Нью-Джерси. Еврейская семья, средний класс, небольшой американский город, который потом сгорит в расовых бунтах шестьдесят седьмого года. Всё это войдёт в его книги. Там вообще многое входило — настолько многое, что критики десятилетиями ломали голову: где заканчивается Филип Рот и начинается его альтер-эго Натан Цукерман? Где автор, где персонаж, а где дымовая завеса для тех, кто слишком много спрашивает? Рот улыбался. Молчал. Писал следующий роман.

«Жалоба Портного» вышла в 1969-м. И ударила. Не метафорически — буквально, как кулак под дых. Александр Портной — молодой еврейский невротик из Нью-Джерси — часами жалуется психоаналитику на свою мать. И на свою сексуальность. И снова на мать. Откровенно — это мягко сказано. Раввины публично осуждали. Книгу где-то запрещали. Мать самого Рота, по слухам, несколько месяцев с ним не разговаривала. Роман стал бестселлером немедленно. Конечно — люди хотели знать, что там такого.

Но вот чего обычно не говорят: это не про секс. Про него там, да, есть. Но книга — про ловушку. Про еврейского молодого человека, застрявшего между двумя мирами: традицией, которую он не принимает, и свободой, которую не умеет взять. Мать давит — как пресс. Страна зовёт — к ассимиляции, к успеху, к американской мечте. Портной орёт в трубку психоаналитику, и в этом крике — что-то очень живое. Больное. Узнаваемое.

Темнота.

«Американская пастораль» — 1997 год, Пулитцер. Это уже совершенно другой Рот. Медленный. Эпический. Беспощадный. Свид Левов — красивый, спортивный, добрый, богатый, успешный — стоит и смотрит, как его идеальная жизнь разваливается в труху. Дочь взрывает почтовое отделение в знак протеста против войны во Вьетнаме. Прячется. А он — отец, которого все любят, которого называют «Шведом» за арийскую внешность — стоит посреди своей большой фермы и не понимает, где он ошибся. Понять не может. Потому что не ошибся нигде. Просто американская мечта оказалась хрупче, чем казалось снаружи.

В этом весь Рот. Он не пишет о злодеях. Он пишет о людях, которые делали всё правильно — и всё равно потеряли.

«Человеческое пятно», 2000-й. Колман Силк, профессор классической литературы, произносит слово, которое кто-то принимает за расистское оскорбление. Карьера рушится; он уходит. За кадром — то, что знает только читатель: Силк сам афроамериканец. Всю жизнь скрывавший это; выдававший себя за еврея; в юности отрёкшийся от собственной матери ради белого будущего. Роман вышел в разгар клинтоновского скандала с Левински — и Рот намеренно, злорадно использовал этот фон. Эпоха новых охотников на ведьм. Политкорректность как орудие линчевания. Острее некуда — и сегодня, четверть века спустя, книга не стала менее острой.

Нобелевская. Вот где начинается настоящий скандал — хотя официально скандала нет. Рот получил всё, что можно получить, не получив Нобеля: Пулитцер, Национальную книжную премию дважды, PEN/Faulkner трижды, Международную букеровскую. Его называли величайшим американским прозаиком второй половины двадцатого века. Называли так не критики-одиночки — так говорили все. И всё равно — каждую осень Стокгольм объявлял другие имена. Сорок лет подряд. Потом Рот умер. Премию дали Токарчук. Потом — Хандке. Делайте выводы.

Что там происходило внутри комитета — неизвестно; протоколы засекречены на пятьдесят лет. Есть версия, что Рота не любили за «чрезмерную американоцентричность». Есть версия — за грубость и сексуальную откровенность. Есть версия — что кто-то конкретный, с правом вето, держал его кандидатуру под замком годами. Рот об этом публично не говорил. В 2012-м объявил, что уходит. «Немезида» — последний роман. Всё. Финита. Он написал более тридцати книг за полвека — и просто закончил.

Шесть лет он прожил, не написав ничего. Читал. Давал редкие интервью. В одном из них говорил о том, что писательство — это ежедневное ощущение собственной недостаточности; что борьба со словами, раньше бывшая смыслом, в какой-то момент перестаёт стоить свеч. В мае 2018-го умер от сердечной недостаточности в нью-йоркской больнице. Ему было восемьдесят пять.

Девяносто три года. Число — просто повод. Но иногда полезно остановиться и вспомнить: был человек, который писал о том, как трудно быть американцем, евреем, мужчиной, сыном — всё одновременно, без права выбрать что-то одно. Без сантиментов. Без утешений. Иногда с таким грубым юмором, что непонятно — смеяться или краснеть, — а потом понимаешь, что это одно и то же.

Нобелевскую он не получил. Его это, судя по всему, не грызло — или грызло, но внутри, там, куда посторонних не пускал. Книги остались. И раздражают до сих пор — именно тех, кому должны были понравиться.

93 года. Дата красивая, хотя сам Рот умер в 2018-м — так что отмечаем мы не человека, а его книги. А они, в отличие от своего автора, никуда умирать не собираются.

Родился 19 марта 1933-го в Ньюарке, Нью-Джерси. Город серый, промышленный, позже сгоревший в расовых беспорядках — Рот сделает его главной декорацией своей литературной вселенной. Отец продавал страховки. Мать следила за домом. Еврейский квартал, где все друг друга знали, все были друг другу что-то должны, и никто никогда толком не уезжал. Рот уехал — в Чикагский университет, потом в Айову на знаменитую писательскую мастерскую, потом в большую американскую литературу, из которой уже не возвращаются.

Первый скандал грянул в двадцать шесть. «Прощай, Коламбус» — 1959 год, Национальная книжная премия, и одновременно волна возмущения от еврейских организаций: Рот осмелился изображать евреев... ну, людьми. Со снобизмом, меркантильностью, желаниями не вполне благородными. Не жертвами Холокоста, не мудрыми патриархами — просто людьми с комплексами. Раввины писали гневные письма. Критики морщились. Рот, судя по всему, расценил это как хороший знак.

«Жалоба Портного». 1969 год. Стоп.

Вот здесь надо сделать паузу, потому что этот роман — совершенно отдельная история. Александр Портной лежит на кушетке психоаналитика и на протяжении трёхсот с лишним страниц изливает душу: о еврейской маме, которая любит его с удушающей интенсивностью крупного пожара; о сексуальных фантазиях, которые он не просто не скрывает — но описывает с такой степенью откровенности, что у советской цензуры просто не нашлось бы нужных штампов. Книга стала бестселлером немедленно. Одни говорили «гений», другие — «порнография с претензиями». Обе стороны были по-своему правы, что, собственно, и делает хорошую литературу хорошей литературой.

Он создал персонажа-двойника — Натана Цукермана. Писатель, еврей, постоянно влипающий в неприятности собственного изготовления. Через Цукермана Рот мог говорить о себе, не говоря о себе; исследовать собственную жизнь, делая вид, что это просто роман. Приём старый как мир, но Рот довёл его до виртуозности — или до нахальства, тут зависит от точки зрения. Десять книг с Цукерманом. Десять раз одни и те же вопросы: что значит быть евреем в Америке? Что значит быть мужчиной? Писателем? Каждый раз ответ чуть более горький, чуть более честный.

«Американская пастораль», 1997 год, Пулитцеровская премия. Роман о Шведе Ливове — идеальном американце, кумире квартала, отце, муже, владельце перчаточной фабрики. И о том, как его безупречная жизнь рассыпается из-за дочери-террористки. Это, конечно, про шестидесятые, про Вьетнам, про социальные разломы. Но это и про что-то более универсальное: про иллюзию контроля, которую мы все тщательно поддерживаем — пока она не рассыпается за один день, а то и за один телефонный звонок. Мерзкий холодок под рёбрами — вот что оставляет эта книга. Долго.

«Людское пятно», 2000-й. Пожалуй, самый злой из поздних романов. Профессор классики, которого обвиняют в расизме — нелепо, случайно, за слова, вырванные из контекста. И оказывается, что у этого профессора есть тайна: он чернокожий, который всю жизнь притворялся белым евреем. Рот написал это в разгар скандала с Клинтоном и Левински, и «пятно», которое нельзя отмыть — метафора, работающая сразу на трёх уровнях. Политическом. Личном. Расовом. Литературные критики тогда тихо взвыли от зависти: вот как надо.

Нобелевская премия. Тут прямо: он её не получил. Ни разу. Был в списках, был фаворитом букмекеров — и каждый октябрь Стокгольм присуждал кому-то другому. В литературных кругах это стало ритуалом: угадывать, кому дадут вместо Рота. Когда члена Нобелевского комитета спросили напрямую, тот ответил, что Рот «слишком нишевый» и «читается только в Америке». Читается, заметьте, — только в Америке. Там, где живёт триста сорок миллионов человек. И переведён на три десятка языков. Но ладно, мы не считаем.

Феминистская критика его не любила. И не тихо. Обвиняли в мизогинии, в том, что женские персонажи плоские, существуют исключительно как объекты мужской тревоги. Бывшая жена — британская актриса Клэр Блум — написала мемуары в 1996-м, «Покидая куклу»: описала их брак такими словами, что читать неловко. Рот публично не отвечал. Его молчание было тяжёлым, как хорошая зимняя шуба — давит, не объяснить, просто давит.

В 2012-м он остановился. Написал себе стикер: «Борьба окончена». Прилепил к монитору. Тридцать одна книга за пятьдесят лет — и тишина. Не депрессия, не болезнь; просто кончился огонь, которым всё это писалось. Он говорил потом, что попробовал ещё раз, перечитал написанное — и понял: не тот уровень. Рот умел быть безжалостным к другим; к себе — тоже умел.

Умер 22 мая 2018-го, сердечная недостаточность, квартира на Манхэттене. В одном из последних больших интервью сказал, что доволен прожитой литературной жизнью — и категорически не советует её никому. «Это каторжный труд», — объяснил он. — «Единственное, что даёт писательство: ты хоть как-то контролируешь хаос».

93 года — хороший повод перечитать хотя бы «Американскую пастораль» или «Жалобу Портного». Не потому что классика. Не потому что «надо». А потому что после них в груди что-то дёргается — как рыба на крючке. И долго не отпускает.