Лента контента

Сто пятнадцать лет. Именно столько исполнилось бы сегодня человеку, который, по большому счёту, придумал американскую драму такой, какой мы её знаем. Не Артур Миллер, не О’Нил — хотя оба достойны. Теннесси Уильямс. Это имя звучит как название штата, где пьют бурбон на веранде и смотрят, как солнце падает за горизонт. Кстати, сам он был из Миссисипи.

Начнём с главного. Его настоящее имя — Томас Ланьер Уильямс Третий. Теннесси — прозвище, прилипшее в университете: кто-то смеялся над его южным акцентом. Он взял это прозвище и поставил на него всё. Правильное решение — «Томас Ланьер» звучит как бухгалтер, а не как гений.

Детство. Нельзя сказать, что счастливое. Нельзя сказать, что несчастное — это было бы слишком просто. Отец — коммивояжёр, жёсткий, часто выпивший, который называл сына «мисс Нэнси» за мягкость характера. Мать — нервная женщина из хорошей семьи, цеплявшаяся за свой прошлый аристократизм, как тонущий человек цепляется за щепку. И сестра Роза — вот это уже по-настоящему больно. Роза страдала психическим расстройством, и в 1943 году родители дали согласие на лоботомию. Операция. После неё Роза осталась инвалидом на всю жизнь. Теннесси никогда себе не простил, что не остановил это. Роза прожила его длиннее — умерла в 1996-м.

Вот откуда берётся вся эта невыносимая, почти задыхающаяся нежность в его пьесах — то, что Бланш Дюбуа называет добротой незнакомцев. Не из красивых слов, не из теоретизирования о природе человека. Из конкретной вины перед конкретной женщиной. Это разные источники, и разница в тексте чувствуется физически.

«Стеклянный зверинец» — пьеса 1944 года — это про сестру. Буквально. Главная героиня Лора боится мира, прячется от него и коллекционирует стеклянных зверушек. Мать — почти портрет матери Уильямса. Брат Том хочет сбежать и сбегает. Он сам и сбежал — из Сент-Луиса, из семьи, из тягучего провинциального ада. Уехал. А потом всю жизнь писал об этом. Там, кстати, нет злодеев. Вообще.

Три года спустя — «Трамвай Желание». 1947-й. Бродвей. Взрыв — не метафора, реальный взрыв: критики, публика, Пулитцер. Бланш Дюбуа приезжает к сестре в Новый Орлеан; встречает Стэнли Ковальски; и всё, что она из себя строила всю жизнь — изысканность, легенды о себе, туманный романтизм — разбивается об этого потного, хохочущего мужика. Марлон Брандо в постановке Элиа Казана сыграл Стэнли так, что зрители забывали дышать. Его Стэнли — не злодей. В этом и весь ужас: он просто обычный человек, которому смешна её игра. Обычные люди страшнее любых злодеев — Уильямс это знал.

Потом «Кошка на раскалённой крыше» — 1955-й, второй Пулитцер. Там другое: семья, деньги, ложь, умирающий отец. И Брик — мужчина, который пьёт, потому что не может сказать правду о себе. В 1950-е про это не говорили. Уильямс — говорил. Зашифрованно, через метафоры, через то, что орёт в паузах между репликами, но говорил.

Он был геем. В то время это значило: живи с тайной, или умри с ней. Он тридцать лет прожил с Фрэнком Мерло — актёром и, по совместительству, шофёром, человеком, который держал его жизнь в каком-то подобии порядка. Мерло умер в 1963-м от рака лёгких. После — депрессия, таблетки, алкоголь, провал за провалом. Критики хоронили его заживо; он упорно продолжал писать. Можно называть это стойкостью; честнее сказать — он просто не умел иначе.

Умер в 1983 году в нью-йоркском отеле «Элисе». Подавился крышкой от флакона с таблетками. Смерть нелепая до такой степени, что кажется выдуманной сценаристом, которому лень было придумывать что-то красивое. Но нет — именно так. Никаких театральных уходов.

Что осталось?

Осталось неудобство. Его пьесы неудобны физически — как заноза, которую вытащить не получается. Они не дают утешения, не предлагают выхода, не говорят, что всё будет хорошо. Бланш не спасают. Лора остаётся одна. Брик так и не находит в себе сил быть честным до конца. Уильямс не верил в счастливые концовки — не потому что был пессимистом, а потому что смотрел вокруг и видел то, что видел. И не отводил взгляд.

Ещё осталась фраза. «Я всегда зависела от доброты незнакомцев». Её цитируют чаще, чем понимают. Бланш говорит это в момент, когда её уводят в психиатрическую больницу. Это не красивая сентенция о том, что люди добры, — это крик о том, что близкие предали, и теперь ей остаётся надеяться только на чужих. Разница принципиальная. Можно даже сказать — принципиальнее некуда.

Сто пятнадцать лет. Театры по всему миру сегодня играют его пьесы — в Москве, в Лондоне, в Нью-Йорке, в Токио. Студенты пишут курсовые. Актрисы со всей планеты мечтают сыграть Бланш — и боятся её. Боятся не потому что роль технически сложная, а потому что слишком близко к чему-то настоящему.

Он писал про людей, которые не вписываются. Про тех, кому слишком много надо — от жизни, от других, от себя. Про то, как красота и иллюзия помогают выжить и одновременно убивают. Это была его собственная история, рассказанная тысячью разных голосов.

Счастливого дня рождения, Том.

Сегодня 115 лет. Не круглый юбилей, не пышная дата — просто цифра, за которой стоит человек. Один из тех, кто в буквальном смысле переписал то, что американцы считали возможным произнести вслух со сцены.

Томас Ланье Уильямс III — вот как его звали на самом деле. Теннесси — прозвище, прилипшее в студенческие годы: из-за акцента, из-за происхождения, из-за того, что так интереснее звучит. Родился 26 марта 1911 года в Колумбусе, штат Миссисипи, в семье коммивояжёра и дочери священника. Уже в этом — готовый сюжет.

Отец пил и орал. Мать контролировала с изяществом удава. А сестра Роуз была единственным живым существом на земле, которому маленький Том по-настоящему доверял, — и потом её буквально отрезали от него, причём не метафорически. В 1943 году Роуз Уильямс сделали лоботомию. Ей было тридцать три. Она прожила после этого ещё полвека — но той Роуз, которую знал Том, больше не существовало. Осталась оболочка с улыбкой, и это, наверное, хуже, чем если бы совсем.

«Стеклянный зверинец» появился в 1944-м. Формально — пьеса о матери-неврастеничке и её повзрослевших детях. На самом деле — об Аманде, Лоре и Томе. То есть о матери, о Роуз и о нём самом. Лора со своей хрупкой коллекцией стеклянных зверюшек — это Роуз, да, очевидно. Том-рассказчик, который в финале уходит и никак не может уйти — это сам Уильямс, снова и снова возвращающийся в комнату, из которой давно выбрался, потому что не понимает, зачем вернулся, но и остановиться не может.

А потом — «Трамвай».

1947 год. «Трамвай «Желание»». Бланш Дюбуа приезжает к сестре в Новый Орлеан. Стэнли Ковальски встречает её так, как стена встречает муху — без злобы, почти без усилий, просто по факту существования. Всё остальное — разборка на уничтожение: медленная, неизбежная, как июльская жара над Миссисипи.

Марлон Брандо играл Стэнли в оригинальной постановке. Двадцать три года. Майка в обтяжку. «Стелла-а-а!» — этот вопль вошёл в культуру намертво, хотя сам Уильямс, по слухам, морщился: в его голове Стэнли был не секс-символом, а скорее стихийным бедствием. Красивым — ладно, допустим. Но прежде всего разрушительным. А Бланш с её «я всегда зависела от доброты незнакомцев» стала одной из самых точных фраз о человеческой уязвимости за всю историю американского театра. Ни до, ни после никто так не сформулировал это ощущение — когда тебе не на что опереться, кроме случайной чужой мягкости.

Два Пулитцера — за «Трамвай» и за «Кошку на раскалённой крыше» (1955). Это официально. Неофициально — медленное погружение в то, что принято деликатно называть личными трудностями. Алкоголь. Барбитураты. Амфетамины — для работы, снотворное — чтобы потом заснуть. Стандартный творческий набор эпохи, только у Уильямса дозы постепенно переставали быть рабочими.

Он был геем в Америке пятидесятых — в эпоху, когда за это не просто косились, но и сажали. Не то чтобы особо скрывал; не то чтобы особо объявлял. Его партнёр Фрэнк Мерло умер от рака лёгких в 1963-м. После этого — пропасть. Около десяти лет, которые биографы называют периодом творческого кризиса. Сам Уильямс впоследствии называл их иначе, и в его словах была злость человека, пережившего что-то, о чём ему не хочется говорить в третьем лице.

Знаете, что показательно? Поздние вещи — «Ночь игуаны», «Внезапно прошлым летом» — критики встречали с кривыми лицами. Мрачно, странно, слишком много всего. А сегодня эти же пьесы ставят по всему миру, пишут о них диссертации, включают в университетские программы. Вкус публики — продукт скоропортящийся; это всегда полезно иметь в виду.

Он умер в феврале 1983-го в нью-йоркском отеле «Элизи». Брат нашёл его на следующий день. Официальная причина смерти — асфиксия: нечаянно проглотил крышечку флакона с глазными каплями. Семьдесят один год. Один в номере.

Вот и вся история.

Нет, не вся. Потому что пьесы никуда не делись. «Трамвай» идёт где-нибудь каждый год — Бродвей, провинциальный театр, студенческая постановка, неважно. «Зверинец» ставят так часто, что он превратился почти в отдельный жанр. «Кошка» раз в десять лет получает новое прочтение, и каждый режиссёр уверен, что наконец-то понял, о чём это на самом деле.

115 лет — хороший повод сказать прямо: Теннесси Уильямс писал не про Юг, не про дисфункциональные семьи и не про сексуальное напряжение, хотя всё это там, разумеется, есть. Он писал про людей, которым тесно в отведённых им рамках. Которые желают — неудобно, неуместно, слишком сильно и не тех, кого положено. Которые не вписываются — и в итоге платят за это полную цену.

Это, если честно, про всех нас. Просто не у всех хватает духу это написать — или признать, что читаешь и узнаёшь себя.

115 лет назад родился человек, который умудрился превратить собственную сломанную жизнь в золото американской драматургии. Теннесси Уильямс — это не «классик», которого проходят в школе и тут же забывают. Это автор, у которого горело внутри. Буквально.

Он пил. Принимал таблетки горстями. Терял любовников. Терял рассудок — ненадолго, но по-настоящему. И при этом писал пьесы, от которых зрители в 1947 году не могли встать с кресел.

Начнём с имени. Томас Ланье Уильямс — вот как его звали по-настоящему. «Теннесси» он сам себе придумал, уже студентом, потому что так звучало лучше и потому что его отец был оттуда. Или ему нравился звук. Сам он объяснял по-разному. Это важно: Уильямс с самого начала строил себя как персонажа, а не просто жил.

Родился в Колумбусе, штат Миссисипи, в 1911-м. Отец — коммивояжёр, грубый и безразличный, из тех, кто пьёт и орёт. Мать — женщина с амбициями и нервами на пределе, до конца жизни считавшая себя утончённой южной аристократкой, хотя давно уже никакой аристократии не было. Сестра Роза — любимая, больная, которую в 1943-м лоботомировали без его ведома. Вот вам и весь материал. Из этого он и строил всё остальное.

«Стеклянный зверинец». Пожалуй, самая автобиографичная его вещь — и он это не скрывал. Том на сцене — это он сам; Аманда, задёрганная мать, — это его мать; Лора с её стеклянными фигурками — это Роза. Тихая, ломкая, отрезанная от мира. Когда пьесу поставили в 1944-м, критики говорили о «лиризме» и «поэтичности». Сам Уильямс, скорее всего, просто записывал то, что болело. Терапия через сцену — дешевле психиатра, и куда эффективней.

А потом — «Трамвай «Желание»». 1947 год. Бланш Дюбуа является к сестре в Новый Орлеан, где живёт тот самый Стэнли Ковальски — мужик, животное, но своего рода честное животное. Бланш врёт всем подряд; Стэнли срывает маски. Финал страшный. Премьера на Бродвее — скандал, овации, Пулитцер. Марлон Брандо играл Ковальски. Говорят, после репетиций он выходил и не мог переключиться. Роль приклеилась намертво.

Что Уильямс делал лучше всех — так это вот что: он брал людей, которым в литературе обычно не место, и ставил их в центр. Слабых. Проигравших. Тех, кто цепляется за красивую ложь, потому что правда невыносима. Бланш Дюбуа — не злодей и не жертва в привычном смысле. Она человек, который выбрал иллюзию и расплачивается за это. Жестоко. По-настоящему.

«Кошка на раскалённой крыше» — 1955-й, ещё один Пулитцер. Магги и Брик. Богатство, ложь, умирающий отец, и Брик, который пьёт и молчит о чём-то, что случилось с его другом. Гомосексуальность — тема, которую Уильямс не мог назвать прямо; цензура не позволяла. Но все понимали. Он понимал особенно хорошо: сам был геем в Америке пятидесятых, что само по себе требовало определённого мужества.

Стоп.

Вот тут важно остановиться и сказать прямо: Уильямс не был несчастным гением, которому жизнь мешала писать. Он был несчастным гением, который писал именно потому что жизнь мешала жить. Разница принципиальная. Алкоголь, барбитураты, психиатрические клиники — всё это не фон, это топливо. Дорогое, разрушительное, но топливо.

В 1969-м его принудительно положили в психиатрическую больницу — брат оформил документы. Теннесси никогда ему этого не простил. Написал об этом. Само собой написал.

Его поздние работы — «Молочный поезд больше здесь не останавливается», «Маленький Эйольф» — принимали холодно. Критики говорили, что он исписался. Может, и так. Может, просто изменился мир, а он — нет. Он по-прежнему писал о людях на краю, а публика хотела чего-то другого. Что именно — непонятно.

115 лет. Хорошее число. Хотя Уильямс, честно говоря, над круглыми датами только посмеялся бы — и пошёл бы писать что-нибудь ещё.

Сегодня — 93 года со дня рождения Филипа Рота. Человека, которого Нобелевский комитет обходил стороной сорок лет — методично, почти с каким-то злорадным удовольствием — пока не стало поздно. Он умер в 2018-м, не дождавшись. Скандал? Официально нет. Но литературный мир знает правду.

Рот родился 19 марта 1933 года в Ньюарке, штат Нью-Джерси. Еврейская семья, средний класс, небольшой американский город, который потом сгорит в расовых бунтах шестьдесят седьмого года. Всё это войдёт в его книги. Там вообще многое входило — настолько многое, что критики десятилетиями ломали голову: где заканчивается Филип Рот и начинается его альтер-эго Натан Цукерман? Где автор, где персонаж, а где дымовая завеса для тех, кто слишком много спрашивает? Рот улыбался. Молчал. Писал следующий роман.

«Жалоба Портного» вышла в 1969-м. И ударила. Не метафорически — буквально, как кулак под дых. Александр Портной — молодой еврейский невротик из Нью-Джерси — часами жалуется психоаналитику на свою мать. И на свою сексуальность. И снова на мать. Откровенно — это мягко сказано. Раввины публично осуждали. Книгу где-то запрещали. Мать самого Рота, по слухам, несколько месяцев с ним не разговаривала. Роман стал бестселлером немедленно. Конечно — люди хотели знать, что там такого.

Но вот чего обычно не говорят: это не про секс. Про него там, да, есть. Но книга — про ловушку. Про еврейского молодого человека, застрявшего между двумя мирами: традицией, которую он не принимает, и свободой, которую не умеет взять. Мать давит — как пресс. Страна зовёт — к ассимиляции, к успеху, к американской мечте. Портной орёт в трубку психоаналитику, и в этом крике — что-то очень живое. Больное. Узнаваемое.

Темнота.

«Американская пастораль» — 1997 год, Пулитцер. Это уже совершенно другой Рот. Медленный. Эпический. Беспощадный. Свид Левов — красивый, спортивный, добрый, богатый, успешный — стоит и смотрит, как его идеальная жизнь разваливается в труху. Дочь взрывает почтовое отделение в знак протеста против войны во Вьетнаме. Прячется. А он — отец, которого все любят, которого называют «Шведом» за арийскую внешность — стоит посреди своей большой фермы и не понимает, где он ошибся. Понять не может. Потому что не ошибся нигде. Просто американская мечта оказалась хрупче, чем казалось снаружи.

В этом весь Рот. Он не пишет о злодеях. Он пишет о людях, которые делали всё правильно — и всё равно потеряли.

«Человеческое пятно», 2000-й. Колман Силк, профессор классической литературы, произносит слово, которое кто-то принимает за расистское оскорбление. Карьера рушится; он уходит. За кадром — то, что знает только читатель: Силк сам афроамериканец. Всю жизнь скрывавший это; выдававший себя за еврея; в юности отрёкшийся от собственной матери ради белого будущего. Роман вышел в разгар клинтоновского скандала с Левински — и Рот намеренно, злорадно использовал этот фон. Эпоха новых охотников на ведьм. Политкорректность как орудие линчевания. Острее некуда — и сегодня, четверть века спустя, книга не стала менее острой.

Нобелевская. Вот где начинается настоящий скандал — хотя официально скандала нет. Рот получил всё, что можно получить, не получив Нобеля: Пулитцер, Национальную книжную премию дважды, PEN/Faulkner трижды, Международную букеровскую. Его называли величайшим американским прозаиком второй половины двадцатого века. Называли так не критики-одиночки — так говорили все. И всё равно — каждую осень Стокгольм объявлял другие имена. Сорок лет подряд. Потом Рот умер. Премию дали Токарчук. Потом — Хандке. Делайте выводы.

Что там происходило внутри комитета — неизвестно; протоколы засекречены на пятьдесят лет. Есть версия, что Рота не любили за «чрезмерную американоцентричность». Есть версия — за грубость и сексуальную откровенность. Есть версия — что кто-то конкретный, с правом вето, держал его кандидатуру под замком годами. Рот об этом публично не говорил. В 2012-м объявил, что уходит. «Немезида» — последний роман. Всё. Финита. Он написал более тридцати книг за полвека — и просто закончил.

Шесть лет он прожил, не написав ничего. Читал. Давал редкие интервью. В одном из них говорил о том, что писательство — это ежедневное ощущение собственной недостаточности; что борьба со словами, раньше бывшая смыслом, в какой-то момент перестаёт стоить свеч. В мае 2018-го умер от сердечной недостаточности в нью-йоркской больнице. Ему было восемьдесят пять.

Девяносто три года. Число — просто повод. Но иногда полезно остановиться и вспомнить: был человек, который писал о том, как трудно быть американцем, евреем, мужчиной, сыном — всё одновременно, без права выбрать что-то одно. Без сантиментов. Без утешений. Иногда с таким грубым юмором, что непонятно — смеяться или краснеть, — а потом понимаешь, что это одно и то же.

Нобелевскую он не получил. Его это, судя по всему, не грызло — или грызло, но внутри, там, куда посторонних не пускал. Книги остались. И раздражают до сих пор — именно тех, кому должны были понравиться.