Лента контента

Он выжил в Освенциме. Написал об этом книгу. Потом — ещё одну. Потом ещё. Получил Нобелевскую премию. Казалось бы — всё, история успеха, можно ставить точку. Но между «выжил» и «Нобелевская премия» — тридцать лет, в течение которых его первый роман в Венгрии почти не читали. И это, если подумать, говорит о нас куда больше, чем о Кертесе.

Десять лет назад, 31 марта 2016-го, умер Имре Кертес. Не «ушёл из жизни», не «покинул нас» — умер. Восемьдесят шесть лет, Будапешт, Паркинсон. Он был венгерским писателем, лауреатом Нобелевской премии по литературе 2002 года и человеком, которого в четырнадцать лет депортировали в Освенцим, а потом — в Бухенвальд. И который умудрился из этого сделать литературу. Не памятник жертвам. Не монумент скорби. Прозу — живую, острую, которая до сих пор сидит под рёбрами мерзким холодком.

«Без судьбы» — его главный роман, написанный в 1975 году. Начинается примерно вот как: четырнадцатилетний мальчик по имени Дьёрдь Кёвеш едет в концлагерь, и его основная мысль — что это довольно любопытно. Не ужас. Не горе. Любопытство и какое-то тупое, почти деловое принятие происходящего. Кертес сознательно выбрал тон путевого дневника — ровный, почти казённый, как отчёт о производственной практике. И вот этот выбор — он сводит с ума. Потому что мы ждали слёз и криков, а получили скуку. Настоящую. Ту самую скуку, которая страшнее любого крика.

Стоп. Почему это важно?

Потому что большинство книг о Холокосте — они, при всём уважении, немного врут. Не фактами, нет. Интонацией. Написаны с позиции человека, который уже знает финал, уже пережил, уже осмыслил, уже скорбит. Кертес написал иначе. Его мальчик — не знает. Не понимает. Адаптируется. Ищет маленькие удовольствия в страшных обстоятельствах. И это — правда. Неудобная, некрасивая правда о том, как работает человеческая психика. Мы не живём в трагедии; мы в ней завтракаем, жалуемся на холод и думаем о мелочах.

Второй роман — «Кадиш по нерождённому ребёнку» (1990) — совсем другой. Это монолог. Длинный, почти без абзацев, задыхающийся — предложения наматываются одно на другое, как клубок, который некому распутать. Главный герой, писатель, переживший Холокост, отказывается иметь детей. Принципиально. Потому что мир, допустивший Освенцим, — не место для новой жизни. Звучит как манифест сумасшедшего; читается как самое логичное, что ты когда-либо слышал. В груди что-то дёргается, как рыба на крючке, — и ты понимаешь: он прав. Страшно прав.

Третья вещь — «Ликвидация» (2003), написанная уже после Нобелевки. Писатель-выживший кончает с собой, оставив незавершённую рукопись. Его друзья пытаются понять — что он хотел сказать. Кертес здесь задаёт вопрос, который никто не любит произносить вслух: а что если выживший — это не победитель? Что если он просто тот, кого смерть не захотела брать тогда, а теперь берёт на своих условиях? Нобелевская премия, кстати, отлично рифмуется с этим сюжетом; Кертес к тому времени уже понял, что признание и покой — вещи принципиально разные.

Нобелевка 2002 года в Венгрии встретила... ну, скажем так — сдержанный энтузиазм. Местная пресса ехидничала. Читатели пожимали плечами. «Без судьбы» к тому времени двадцать семь лет лежало на полках, и особого ажиотажа не вызывало. Это феноменально, если задуматься. Человек написал великую книгу; его страна тридцать лет делала вид, что не замечает. А он тем временем работал переводчиком, переводил Ницше и Витгенштейна, чтобы оплатить аренду.

После Нобелевки Кертес в основном жил в Берлине. Не в Будапеште — в Берлине. В немецком городе. Немецком. Это тоже своего рода заявление, хотя он сам никогда так не формулировал. Просто жил там, где его понимали лучше. Там и хранится его архив — такая вот ирония истории, довольно мрачная и довольно точная.

И вот — десять лет без него. Что осталось?

Осталось три романа, которые до сих пор читают так, будто они написаны вчера. Осталось ощущение — оглушительное, почти физическое — которое возникает после «Без судьбы»: понимание того, что история это не про больших злодеев и великих героев. История — это про то, как обычный четырнадцатилетний мальчик адаптируется к аду, потому что ему больше нечего делать. И это понимание неудобное. Мешает спать. Потому что ты вдруг думаешь: а я бы адаптировался? А ты?

Кертес писал не о прошлом. В это верили — что он летописец одного конкретного ужаса, завершённого в 1945-м. Он писал о механике. О том, как системы превращают людей в функции. О том, что индивидуальная судьба в машине государства — это статистическая погрешность. «Без судьбы» называется именно так, потому что у его героя нет судьбы. Есть обстоятельства. Есть система. Есть адаптация.

Минут пять нужно, чтобы понять, что это актуально. Или десять. Или — весь день.

Сегодня, когда алгоритмы решают, что тебе читать; когда системы начисляют баллы за лояльность; когда слово «эффективность» стало важнее слова «справедливость» — Кертес читается как диагноз. Не исторический. Текущий. Он писал о конкретной катастрофе, но попал в универсальную закономерность: человек в машине перестаёт быть субъектом и становится деталью. Добровольно. По чуть-чуть. Незаметно.

Есть что-то символическое в том, что самый честный венгерский писатель об Освенциме нашёл своего читателя в стране, которая этот Освенцим создала. Или не символическое. Просто — логика истории. Мерзкий холодок под рёбрами, который не проходит.

Сто пятнадцать лет. Именно столько исполнилось бы сегодня человеку, который, по большому счёту, придумал американскую драму такой, какой мы её знаем. Не Артур Миллер, не О’Нил — хотя оба достойны. Теннесси Уильямс. Это имя звучит как название штата, где пьют бурбон на веранде и смотрят, как солнце падает за горизонт. Кстати, сам он был из Миссисипи.

Начнём с главного. Его настоящее имя — Томас Ланьер Уильямс Третий. Теннесси — прозвище, прилипшее в университете: кто-то смеялся над его южным акцентом. Он взял это прозвище и поставил на него всё. Правильное решение — «Томас Ланьер» звучит как бухгалтер, а не как гений.

Детство. Нельзя сказать, что счастливое. Нельзя сказать, что несчастное — это было бы слишком просто. Отец — коммивояжёр, жёсткий, часто выпивший, который называл сына «мисс Нэнси» за мягкость характера. Мать — нервная женщина из хорошей семьи, цеплявшаяся за свой прошлый аристократизм, как тонущий человек цепляется за щепку. И сестра Роза — вот это уже по-настоящему больно. Роза страдала психическим расстройством, и в 1943 году родители дали согласие на лоботомию. Операция. После неё Роза осталась инвалидом на всю жизнь. Теннесси никогда себе не простил, что не остановил это. Роза прожила его длиннее — умерла в 1996-м.

Вот откуда берётся вся эта невыносимая, почти задыхающаяся нежность в его пьесах — то, что Бланш Дюбуа называет добротой незнакомцев. Не из красивых слов, не из теоретизирования о природе человека. Из конкретной вины перед конкретной женщиной. Это разные источники, и разница в тексте чувствуется физически.

«Стеклянный зверинец» — пьеса 1944 года — это про сестру. Буквально. Главная героиня Лора боится мира, прячется от него и коллекционирует стеклянных зверушек. Мать — почти портрет матери Уильямса. Брат Том хочет сбежать и сбегает. Он сам и сбежал — из Сент-Луиса, из семьи, из тягучего провинциального ада. Уехал. А потом всю жизнь писал об этом. Там, кстати, нет злодеев. Вообще.

Три года спустя — «Трамвай Желание». 1947-й. Бродвей. Взрыв — не метафора, реальный взрыв: критики, публика, Пулитцер. Бланш Дюбуа приезжает к сестре в Новый Орлеан; встречает Стэнли Ковальски; и всё, что она из себя строила всю жизнь — изысканность, легенды о себе, туманный романтизм — разбивается об этого потного, хохочущего мужика. Марлон Брандо в постановке Элиа Казана сыграл Стэнли так, что зрители забывали дышать. Его Стэнли — не злодей. В этом и весь ужас: он просто обычный человек, которому смешна её игра. Обычные люди страшнее любых злодеев — Уильямс это знал.

Потом «Кошка на раскалённой крыше» — 1955-й, второй Пулитцер. Там другое: семья, деньги, ложь, умирающий отец. И Брик — мужчина, который пьёт, потому что не может сказать правду о себе. В 1950-е про это не говорили. Уильямс — говорил. Зашифрованно, через метафоры, через то, что орёт в паузах между репликами, но говорил.

Он был геем. В то время это значило: живи с тайной, или умри с ней. Он тридцать лет прожил с Фрэнком Мерло — актёром и, по совместительству, шофёром, человеком, который держал его жизнь в каком-то подобии порядка. Мерло умер в 1963-м от рака лёгких. После — депрессия, таблетки, алкоголь, провал за провалом. Критики хоронили его заживо; он упорно продолжал писать. Можно называть это стойкостью; честнее сказать — он просто не умел иначе.

Умер в 1983 году в нью-йоркском отеле «Элисе». Подавился крышкой от флакона с таблетками. Смерть нелепая до такой степени, что кажется выдуманной сценаристом, которому лень было придумывать что-то красивое. Но нет — именно так. Никаких театральных уходов.

Что осталось?

Осталось неудобство. Его пьесы неудобны физически — как заноза, которую вытащить не получается. Они не дают утешения, не предлагают выхода, не говорят, что всё будет хорошо. Бланш не спасают. Лора остаётся одна. Брик так и не находит в себе сил быть честным до конца. Уильямс не верил в счастливые концовки — не потому что был пессимистом, а потому что смотрел вокруг и видел то, что видел. И не отводил взгляд.

Ещё осталась фраза. «Я всегда зависела от доброты незнакомцев». Её цитируют чаще, чем понимают. Бланш говорит это в момент, когда её уводят в психиатрическую больницу. Это не красивая сентенция о том, что люди добры, — это крик о том, что близкие предали, и теперь ей остаётся надеяться только на чужих. Разница принципиальная. Можно даже сказать — принципиальнее некуда.

Сто пятнадцать лет. Театры по всему миру сегодня играют его пьесы — в Москве, в Лондоне, в Нью-Йорке, в Токио. Студенты пишут курсовые. Актрисы со всей планеты мечтают сыграть Бланш — и боятся её. Боятся не потому что роль технически сложная, а потому что слишком близко к чему-то настоящему.

Он писал про людей, которые не вписываются. Про тех, кому слишком много надо — от жизни, от других, от себя. Про то, как красота и иллюзия помогают выжить и одновременно убивают. Это была его собственная история, рассказанная тысячью разных голосов.

Счастливого дня рождения, Том.

Двадцать лет. Ровно двадцать лет назад, 27 марта 2006 года, в Кракове умер человек, который знал про нас больше, чем мы сами. Не пророк — он бы первый отверг это слово. Инженер будущего, который строил его в голове, а потом честно предупреждал: вот тут будет плохо. Вот тут — особенно.

Мы, конечно, не послушали.

Станислав Лем не любил, когда его называли фантастом. Раздражало примерно так же, как Чехова бесило слово «юморист». Фантастика — это были для него Айзек Азимов с роботами, которые всё делают правильно и никого не обижают, и прочий американский конвейер оптимистичного мусора. Лем в 1976 году умудрился вступить в Американскую ассоциацию писателей-фантастов в качестве почётного члена — и тут же был из неё выгнан, потому что начал публично объяснять коллегам, что они пишут плохо. Редкий талант: войти в организацию и немедленно её обидеть. Лему это, кажется, доставило удовольствие.

Но давайте про книги. Потому что именно они — то, что осталось.

«Солярис» — роман 1961 года — до сих пор читается так, будто написан вчера. И дело не в океане-разуме, не в галлюцинациях космонавтов. Дело в главном вопросе, который Лем задаёт с первой страницы и не отпускает до последней: а что, если Другой принципиально непознаваем? Что, если контакт — это иллюзия, и мы всегда будем разговаривать сами с собой? Тарковский снял кино про одиночество и ностальгию — медленно, красиво, невыносимо медленно. Лем был в ярости. Говорил, что режиссёр превратил его космический роман про пределы познания в мелодраму про тоскующего мужика. Содерберг в 2002-м сделал то же самое, только хуже. И Лема уже никто не спрашивал — он устал объяснять.

Почему «Солярис» актуален сейчас? Да потому что мы строим системы, которые отвечают нам так убедительно, что в груди что-то дёргается — кажется, там кто-то есть. Это и есть солярисовский эффект: мы видим в зеркале лицо и принимаем его за собеседника.

«Кибериада» — другой Лем. Там смешно; там Трурль и Клапауций, два робота-конструктора, строят машины, которые пишут стихи, правят королевствами и создают проблемы исключительно из-за собственного самодовольства. Звучит знакомо? Должно. Написано в 1965 году — задолго до того, как слово «нейросеть» стало модным на конференциях в Давосе.

Лем был неудобным. Злым. Скептиком до мозга костей; верил в науку, но не верил, что наука сделает людей лучше. «Сумма технологии» — философский трактат 1964 года — там он придумал термины «фантоматика» (это виртуальная реальность, прямым текстом), «имитология» (примерно то, что сейчас называют deepfake), «автоэволюция» (редактирование генома). За шестьдесят лет до того, как это стало темой парламентских скандалов и этических комитетов.

Погодите. Нужно сделать отступление.

Лем не был оптимистом — это важно. Он не писал «и они придумали технологию, и стало хорошо». Он писал «и они придумали технологию, и стало сложнее, и непонятнее, и немного мерзко холодно где-то под рёбрами». «Глас Господень» — роман 1968 года про попытку расшифровать послание из космоса — заканчивается не контактом. Заканчивается пониманием того, что мы, возможно, вообще не в состоянии понять, что нам сказали. Это не поражение — это честность, которую нынешняя поп-наука давно разучилась себе позволять.

Сегодня мы живём в мире, который Лем описал — и слегка боялся. Искусственный интеллект генерирует тексты, звучащие как человеческие. Виртуальная реальность затягивает людей в миры, из которых не хочется выходить. Военные дроны принимают решения быстрее, чем оператор успевает моргнуть. Всё это — страницы из Лема. Только мы продолжаем делать вид, что читали другие книги.

В Польше его помнят хорошо. Улицы, библиотеки, марки. В России переводили активно и, что важно, с умом — понимали, что это не просто фантастика, а философия в обёртке романа. Во всём остальном мире — ну, читают. Медленно открывают. Amazon продаёт новые издания «Соляриса»; судя по отзывам, часть покупателей удивлена, что книга такая... умная. Как будто ожидали аттракцион с лазерами.

Двадцать лет без Лема.

Иногда думаешь: что бы он написал сейчас? Про большие языковые модели — точно что-нибудь едкое, страниц на триста. Про социальные сети — скорее всего, нечто убийственное и точное, с формулами в сносках. Про войны с применением ИИ — думаю, он уже написал; мы просто не дочитали. Лем был из тех авторов, которых не надо переиздавать в «дополненном варианте»: он уже всё сказал. Просто мы доросли не до всего.

Вот что странно с по-настоящему большими писателями: их не нужно оплакивать. Их нужно перечитывать. Открыть «Солярис» на третьей странице, застрять там до полуночи, а потом обнаружить, что смотришь в потолок и думаешь — а вдруг мы тоже чьей-то океан? Вдруг кто-то там, снаружи, пытается нас понять — и просто не может?

Лем бы ответил: вероятнее всего, да. И это не утешение — это задача.

Сегодня 115 лет. Не круглый юбилей, не пышная дата — просто цифра, за которой стоит человек. Один из тех, кто в буквальном смысле переписал то, что американцы считали возможным произнести вслух со сцены.

Томас Ланье Уильямс III — вот как его звали на самом деле. Теннесси — прозвище, прилипшее в студенческие годы: из-за акцента, из-за происхождения, из-за того, что так интереснее звучит. Родился 26 марта 1911 года в Колумбусе, штат Миссисипи, в семье коммивояжёра и дочери священника. Уже в этом — готовый сюжет.

Отец пил и орал. Мать контролировала с изяществом удава. А сестра Роуз была единственным живым существом на земле, которому маленький Том по-настоящему доверял, — и потом её буквально отрезали от него, причём не метафорически. В 1943 году Роуз Уильямс сделали лоботомию. Ей было тридцать три. Она прожила после этого ещё полвека — но той Роуз, которую знал Том, больше не существовало. Осталась оболочка с улыбкой, и это, наверное, хуже, чем если бы совсем.

«Стеклянный зверинец» появился в 1944-м. Формально — пьеса о матери-неврастеничке и её повзрослевших детях. На самом деле — об Аманде, Лоре и Томе. То есть о матери, о Роуз и о нём самом. Лора со своей хрупкой коллекцией стеклянных зверюшек — это Роуз, да, очевидно. Том-рассказчик, который в финале уходит и никак не может уйти — это сам Уильямс, снова и снова возвращающийся в комнату, из которой давно выбрался, потому что не понимает, зачем вернулся, но и остановиться не может.

А потом — «Трамвай».

1947 год. «Трамвай «Желание»». Бланш Дюбуа приезжает к сестре в Новый Орлеан. Стэнли Ковальски встречает её так, как стена встречает муху — без злобы, почти без усилий, просто по факту существования. Всё остальное — разборка на уничтожение: медленная, неизбежная, как июльская жара над Миссисипи.

Марлон Брандо играл Стэнли в оригинальной постановке. Двадцать три года. Майка в обтяжку. «Стелла-а-а!» — этот вопль вошёл в культуру намертво, хотя сам Уильямс, по слухам, морщился: в его голове Стэнли был не секс-символом, а скорее стихийным бедствием. Красивым — ладно, допустим. Но прежде всего разрушительным. А Бланш с её «я всегда зависела от доброты незнакомцев» стала одной из самых точных фраз о человеческой уязвимости за всю историю американского театра. Ни до, ни после никто так не сформулировал это ощущение — когда тебе не на что опереться, кроме случайной чужой мягкости.

Два Пулитцера — за «Трамвай» и за «Кошку на раскалённой крыше» (1955). Это официально. Неофициально — медленное погружение в то, что принято деликатно называть личными трудностями. Алкоголь. Барбитураты. Амфетамины — для работы, снотворное — чтобы потом заснуть. Стандартный творческий набор эпохи, только у Уильямса дозы постепенно переставали быть рабочими.

Он был геем в Америке пятидесятых — в эпоху, когда за это не просто косились, но и сажали. Не то чтобы особо скрывал; не то чтобы особо объявлял. Его партнёр Фрэнк Мерло умер от рака лёгких в 1963-м. После этого — пропасть. Около десяти лет, которые биографы называют периодом творческого кризиса. Сам Уильямс впоследствии называл их иначе, и в его словах была злость человека, пережившего что-то, о чём ему не хочется говорить в третьем лице.

Знаете, что показательно? Поздние вещи — «Ночь игуаны», «Внезапно прошлым летом» — критики встречали с кривыми лицами. Мрачно, странно, слишком много всего. А сегодня эти же пьесы ставят по всему миру, пишут о них диссертации, включают в университетские программы. Вкус публики — продукт скоропортящийся; это всегда полезно иметь в виду.

Он умер в феврале 1983-го в нью-йоркском отеле «Элизи». Брат нашёл его на следующий день. Официальная причина смерти — асфиксия: нечаянно проглотил крышечку флакона с глазными каплями. Семьдесят один год. Один в номере.

Вот и вся история.

Нет, не вся. Потому что пьесы никуда не делись. «Трамвай» идёт где-нибудь каждый год — Бродвей, провинциальный театр, студенческая постановка, неважно. «Зверинец» ставят так часто, что он превратился почти в отдельный жанр. «Кошка» раз в десять лет получает новое прочтение, и каждый режиссёр уверен, что наконец-то понял, о чём это на самом деле.

115 лет — хороший повод сказать прямо: Теннесси Уильямс писал не про Юг, не про дисфункциональные семьи и не про сексуальное напряжение, хотя всё это там, разумеется, есть. Он писал про людей, которым тесно в отведённых им рамках. Которые желают — неудобно, неуместно, слишком сильно и не тех, кого положено. Которые не вписываются — и в итоге платят за это полную цену.

Это, если честно, про всех нас. Просто не у всех хватает духу это написать — или признать, что читаешь и узнаёшь себя.

Февраль 1976 года, Мехико. Два великих латиноамериканских писателя встретились в фойе кинотеатра. Гарсиа Маркес шагнул навстречу — и получил правый хук в глаз. Упал. Встал с расквашенной скулой. Варгас Льоса развернулся и ушёл. Объяснений так никто и не дал — ни тогда, ни потом. Предположений — бесконечное количество: личная обида, политика, женщина. Или всё сразу, в одном аккуратном кулаке. Вот вам и магический реализм — только без магии.

Двадцать восьмого марта 2026 года Марио Варгасу Льосе исполнилось бы девяносто. Исполнилось бы — потому что тринадцатого апреля 2025-го он умер в Мадриде. Тихо. Почти без лишних слов — что для него было довольно нетипично. После девяноста лет громкой жизни, пяти десятков книг, президентских амбиций, Нобелевской премии и как минимум одного знаменитого удара в лицо — финальная тишина казалась почти неправдоподобной.

Родился он в Арекипе, горном перуанском городе, в тысяча девятьсот тридцать шестом. Отец бросил семью ещё до его рождения; потом объявился снова, когда мальчику было десять. Лучше бы не объявлялся — жёсткий, требовательный тип с военными замашками. Именно он и сдал сына в Военное училище Леонсио Прадо в Лиме. Это решение изменило всё.

В закрытом военном заведении среди плацевой иерархии юный Марио начал писать. Не от скуки — от чего-то похожего на мерзкий холодок под рёбрами. Система, притворство, насилие, скрытое под хрустом накрахмаленных воротников — всё это вошло в первый роман «Город и псы» (1963). Перуанские военные прочитали рукопись и купили несколько сотен экземпляров. И сожгли их на плацу — публично, торжественно. Лучшей рекламы и не надо было: зарубежные критики аплодировали, мировые издательства выстраивались в очередь. Варгасу Льосе было двадцать семь лет.

Политика жрала его всю жизнь. Или он её — тут ещё разобраться надо. Начинал убеждённым левым, восхищался Кубой, переписывался с Кастро. Потом — дело поэта Падильи, 1971-й: арест, вынужденное публичное покаяние, унижение на потеху революции. Что-то треснуло. Варгас Льоса сдвинулся вправо, и этот сдвиг не остановился. К девяностому году он уже либерал-рыночник, кандидат в президенты Перу от правоцентристской коалиции. Проиграл Альберто Фухимори во втором туре. Фухимори, к слову, потом оказался в тюрьме.

«Тётушка Хулия и писака» (1977) — вещь особая, почти автобиографическая, хотя сам он это отрицал с переменным успехом. Молодой Марио влюбился в Хулию Уркиди — тётку своей первой жены, разведённую женщину на четырнадцать лет старше. Семья пришла в ужас. Они поженились, невзирая. Потом он написал об этом роман — и Хулия узнала себя в персонаже, который вышел далеко не лестным. Она ответила мемуарами: «То, о чём умолчал Варгитас». Пара в итоге развелась. Варгас Льоса женился на своей кузине Патрисии. Жизнь тогда шла насыщенно — мягко говоря.

Если взвешивать его романы по-честному, «Война конца света» (1981) — вершина. Огромная книга про войну в Канудосе: конец девятнадцатого века, бразильский сертан, босой проповедник Антониу Консельейру собирает тысячи нищих и отверженных — и бросает их против федеральной армии. Четыре военных похода. Тысячи убитых. Армия в итоге нашла труп Консельейру и отрезала ему голову — чтобы продемонстрировать всей стране: пророк мёртв. Варгас Льоса не был бразильцем, в Канудосе не жил никогда — и написал об этом так, что бразильские критики прочитали и замолчали. Потом сказали: да, именно так.

Нобелевская премия пришла в 2010-м. Шведская академия формулировала туманно, как обычно: «за картографию структур власти и острые образы индивидуального сопротивления». Сам он узнал новость на Франкфуртской книжной ярмарке и выглядел, по свидетельствам очевидцев, скорее усталым, чем счастливым. Ему было семьдесят четыре. Большинство людей к этому возрасту уже перестают ждать подобных звонков.

Последнее десятилетие — Мадрид, колонки в El País, роман с Изабель Прейслер (бывшей женой Хулио Иглесиаса, если кто не в курсе), закончившийся воссоединением с Патрисией. В 2021 году король Испании Фелипе VI присвоил ему дворянский титул маркиза де Варгас Льоса. Это не метафора. Реальный испанский маркиз — из перуанского провинциального мальчика, которого властный отец сдал в военное училище. Умер в апреле 2025-го. Восемьдесят девять лет.

«Город и псы» до сих пор читают в перуанских школах — теперь не сжигают, включают в программу. «Тётушка Хулия» переиздаётся. «Война конца света» стоит на полках у людей, которые никогда не слышали про Канудос, — и после неё они идут читать про Канудос. Это и есть литература в лучшем виде: открываешь книгу, а потом обнаруживаешь, что тебя куда-то занесло.

Маркес умер в 2014-м. Говорят, они всё-таки помирились перед его смертью — телефонный разговор, примирение, всё как надо. Красивая история. Хочется, чтобы она была правдой — скорее всего, так и есть. Тот удар в мексиканском кинотеатре в феврале 1976-го так никто и не объяснил по-настоящему. Два великих человека, один кулак, один глаз. Оба жизни продолжились. Оба написали ещё десятки книг. Оба умерли. Книги остались.

Семьдесят семь лет. Представьте человека, который написал один из самых продаваемых романов XX века — и при этом не дал ни одного интервью. Ни одного. Вообще. Патрик Зюскинд существует где-то между Мюнхеном и Парижем, не публикует фотографий, не появляется на публике и, судя по всему, в ус не дует. Его «Парфюмер» переведён на 49 языков. А самого автора видели живым примерно столько же раз, сколько снежного барса в дикой природе.

Впрочем, давайте сначала разберёмся, кто этот человек вообще. Родился 26 марта 1949 года в баварской деревушке Амбах — из тех мест, где главное событие года это сбор урожая и деревенский праздник с пивом. Отец — писатель, что, в общем, объясняет если не всё, то многое. Учился в Мюнхене и Экс-ан-Провансе, потом писал сценарии для немецкого телевидения, чтобы как-то платить за жильё. Типичная биография человека, который пока ещё не знает, что однажды взорвёт мировую литературу.

Взрыв произошёл в 1985 году.

«Парфюмер: История одного убийцы» — роман, которому не везло с издателями целых два года. Девять редакций отказали. Девять. Что они там думали — загадка, но думали явно не о деньгах. Когда книга наконец вышла, она разошлась тиражом, от которого у этих девяти редакторов, наверное, до сих пор дёргается глаз.

О чём эта книга? Формально — о Жане-Батисте Гренуе, уродливом сироте из XVIII века, который рождается без собственного запаха, зато с феноменальным обонянием. Он становится парфюмером. Он убивает молодых женщин, чтобы создать идеальный аромат. В финале — буквально разрывает толпу на части. Вот и весь сюжет. Но это как сказать про «Преступление и наказание»: мол, студент убил старуху, потом его поймали. Технически верно, по существу — мимо.

Зюскинд сделал то, чего почти никто не делал в серьёзной прозе: он написал роман, где главный герой — маньяк, но читатель ему сочувствует. Мерзкое такое, неудобное сочувствие; из тех, что остаётся после прочтения и немного преследует. Гренуй не просто убивает — он одержим. А одержимость, как ни крути, понятна почти каждому. Просто обычно она направлена на что-то менее криминальное.

Потом была «Голубка» (1987) — совсем другая история. Маленькая. Почти камерная. Банковский охранник просыпается и обнаруживает в коридоре голубку. Это его ломает. Весь день — внутренняя катастрофа, экзистенциальный кризис, конец привычного мира. Некоторые критики пожали плечами: мол, что за ерунда. Другие поняли правильно — это книга о том, как хрупка любая выстроенная жизнь. Одна птица. Один сдвиг. И всё.

Ещё раньше, в 1980 году, был «Контрабас» — пьеса-монолог, с которой Зюскинд, собственно, и начал. Музыкант, влюблённый в контрабас и ненавидящий его одновременно. Пьеса шла в немецких театрах больше тысячи раз. Тысячи. Это не опечатка.

Теперь о главном феномене Зюскинда — его исчезновении.

После «Парфюмера» мир хотел увидеть автора. Журналисты звонили в издательство. Издательство разводило руками. Зюскинд отказывался от интервью, от премий — в том числе от престижной немецкой премии «Фазан» — от публичных выступлений. Он отклонил предложение Стэнли Кубрика об экранизации. Потом Тима Бёртона. Когда наконец в 2006 году вышел фильм Тома Тыквера — Зюскинд никак не прокомментировал. Просто промолчал. Взял деньги (предположительно) и исчез обратно.

Его последнее эссе вышло в 2004 году. С тех пор — тишина. Не гробовая, а именно выбранная, намеренная; такая, которая сама по себе громче любого заявления.

Его затворничество часто сравнивают с Сэлинджером. Но у Сэлинджера была целая история с отречением, с буддизмом, с разочарованием в людях. Зюскинд просто... закрыл дверь. Без объяснений. Что гораздо честнее, если подумать.

Есть мнение — и оно не лишено смысла — что всё его творчество об одном: о невозможности вписаться. Гренуй без запаха — не человек среди людей. Охранник, которого ломает голубка, — человек, живущий в стеклянном пузыре собственного ритуала. Контрабасист любит инструмент, но тот делает его невидимым в оркестре. Зюскинд писал аутсайдеров и сам стал аутсайдером такого масштаба, что это уже почти жанр.

Семьдесят семь лет сегодня. Где-то в Европе существует немолодой баварец, который, возможно, об этом юбилее ничего не знает — или знает и пьёт за это тихий бокал в одиночестве. Его книги живут сами по себе; ему это, судя по всему, вполне подходит. Парфюмер давно стал больше автора. Что само по себе — отличная история о том, как создаётся запах бессмертия.

Он не даёт интервью. Не ходит на премии. Не имеет страниц в соцсетях и, судя по всему, не собирается. Патрик Зюскинд — писатель, который сделал из собственного исчезновения перформанс покруче любого литературного манифеста. Сегодня ему 77. И он, вероятно, об этом не знает — или знает, но ему всё равно.

Вот вам парадокс, достойный хорошей детективной истории: человек написал один из самых читаемых романов двадцатого века — и пропал. Буквально. «Парфюмер» вышел в 1985 году, разошёлся тиражом в двадцать миллионов экземпляров, его перевели на пятьдесят с лишним языков, по нему сняли голливудский фильм с Беном Уишоу и Дастином Хоффманом. А автор — ну, автор где-то в Баварии сидит и, по имеющимся сведениям, смотрит французское кино. Всё.

Провокация.

Начнём с самого интересного — с запаха. Жан-Батист Гренуй, герой «Парфюмера», родился в самом вонючем месте Парижа восемнадцатого века — на рыбном рынке, среди требухи и мух, под прилавком торговки рыбой, которую потом казнили. Мать не горевала — она уже потеряла четырёх детей таким же образом, это был конвейер. Гренуй выжил. И у него не было собственного запаха — вообще никакого. Зюскинд придумал монстра, которого нельзя учуять, и поэтому невозможно распознать.

Это ведь не про духи. Это про то, как человек без идентичности создаёт идентичность из чужих жизней — буквально. Гренуй убивает молодых женщин ради их аромата, чтобы составить «абсолютный парфюм». Когда в финале он надевает его на себя — толпа на площади казни вместо того, чтобы смотреть на его казнь, впадает в массовый экстаз. Оргия. На глазах у изумлённой публики.

Зюскинд написал об этом без единого слова морализаторства. Ни одного. Читатель сам разбирается — сочувствовать Греную или ужасаться. Чаще всего и то и другое одновременно, что раздражает и не отпускает.

Теперь о самом Зюскинде — насколько о нём вообще можно говорить, учитывая его фирменное отсутствие. Родился 26 марта 1949 года в Амбахе, маленьком городке в Баварии. Отец — Вильгельм Эмануэль Зюскинд, известный немецкий эссеист и переводчик. То есть литература в доме была, что называется, в воздухе — хотя Патрик, судя по всему, предпочёл вдыхать её молча.

Он учился в Мюнхене и Экс-ан-Провансе. Писал сценарии для немецкого телевидения — приличные, добротные, ничем особенным не примечательные. Потом в 1981 году написал одноактную пьесу «Контрабас» — монолог музыканта оркестра, который ненавидит свой инструмент, своё место в оркестре, весь мир, и влюблён в сопрано, которая его не замечает. Пьеса стала хитом. Её до сих пор ставят.

А потом — «Парфюмер». Четыре года работы. 1985 год. И — бум.

Знаете, что Зюскинд сделал после этого? Он отказался от Немецкой книжной премии. Потом от премии Альфреда Дёблина. Потом перестал давать интервью вообще. Потом исчез из публичного пространства настолько полно, что сейчас почти невозможно найти его фотографии моложе тридцати лет. Есть несколько снимков — и всё, занавес.

Эксклюзив, которого не существует.

После «Парфюмера» вышли ещё несколько небольших вещей. «Голубь» — 1987 год, повесть о банковском охраннике Йонатане Ноэле, у которого наложенная, замкнутая, абсолютно контролируемая жизнь рушится из-за одного голубя, поселившегося у его двери. Буквально одного голубя. Настоящей. Живой.

Вот что умеет Зюскинд: взять ничтожный, смешной повод — и вывернуть из него экзистенциальный ужас. Голубь у двери — это катастрофа личного масштаба, которая оказывается важнее любой мировой войны. Потому что мировые войны где-то там, а голубь — вот он, прямо здесь, и от него некуда деться.

Ещё был сборник «Три истории и одно наблюдение» — маленькие, странные, точные зарисовки. И эссе «Амнезия in litteris» — о том, что литература забывается быстрее, чем кажется, и это, возможно, хорошо. Писатель, рассуждающий о том, что книги не нужно помнить. Это или честность высшей пробы, или очень тонкая провокация. Или и то и другое.

Парадокс Зюскинда — в следующем. Он написал роман о человеке, который хотел, чтобы его почувствовали — физически, биологически, через запах, через нерв. И при этом сам Зюскинд сделал всё возможное, чтобы его не нашли, не почувствовали, не поймали. Гренуй хотел стать частью мира людей — через убийство. Зюскинд стал частью мировой литературы — через исчезновение.

Почти симметрично. Почти.

Что осталось от «Парфюмера» через сорок лет? Запах. Это звучит как каламбур, но это правда: роман до сих пор пахнет. Читаешь описания рынков, таверн, кожевенных мастерских, парижских улиц — и в носу реально что-то происходит. Зюскинд писал не про запахи — он создавал их прямо на странице, из слов, из синтаксиса, из ритма предложений. Это физиологическая литература. Редкий фокус.

И ещё — Гренуй остаётся одним из самых жутких и одновременно притягательных злодеев в истории романа. Не потому что он убивает — убийц в литературе полно. А потому что он понятен. Мерзко понятен. Желание быть замеченным, быть реальным для других людей — это узнаётся. Метод — нет. Но желание — да.

Зюскинд дал нам монстра, в котором мы видим себя. И ушёл. Спокойно. Без объяснений.

Вот, пожалуй, лучший финал для писателя, который написал книгу о человеке-невидимке: стать невидимым самому. Семьдесят семь лет сегодня. Где-то в Баварии, предположительно, сидит человек, который придумал самый страшный запах в мировой литературе. Пьёт кофе. Смотрит кино. Не читает этой статьи — и правильно делает.