Лента контента

Сего числа, октября двадцать третьего дня, года от Рождества Христова тысяча восемьсот тридцать первого, я, Каленик Пампушка, студент класса риторики Киевской академии, принимаюсь записывать то, что со мною приключилось, ибо память человеческая — вещь ненадежная, а рассудок мой, хотя покамест крепок, может и ослабнуть.

Начну с того, как я попал в бурсу. Батька мой, дьячок из-под Миргорода, отправил меня в Киев с возом сушеных груш и наставлением: «Учись, Каленик, а будешь дурень — выдеру». Груши я продал еще под Броварами, деньги пропил в шинке, а в академию явился с пустыми руками и полной головой. Впрочем, приняли.

В первый же вечер в бурсе я услыхал про Хому Брута. Бурсаки рассказывали эту историю шепотом и, что характерно, каждый по-своему. Один говорил, что Хома умер от страха, увидев самого Вия, — существо с железным лицом и веками до земли. Другой утверждал, что его задрали упыри. Третий клялся, что Хома просто напился до смерти горелкой, которую протащил в церковь.

Я слушал и не верил. Я вообще человек скептического склада, что для бурсака, пожалуй, необычно. Еще в Миргороде я заметил, что черти являются преимущественно пьяным, а ведьмы летают исключительно в рассказах тех, кто сам не летал. Хому Брута я не знал, но подозревал, что он был человеком впечатлительным и, вероятно, нетрезвым.

Месяц прошел без происшествий. Я учился посредственно, ел хорошо (когда удавалось), подворовывал яблоки у рыночных торговок и читал по ночам латинские книги, которые таскал из библиотеки. Жизнь была нехитрая и совершенно лишенная мистики.

А потом приехал казак.

Он появился на дворе бурсы в четверг, под вечер. Высокий, с обвислыми усами и тем особенным выражением лица, какое бывает у людей, привыкших к дурным новостям. Он говорил с ректором недолго. Ректор вышел к нам бледный.

— Панночка, — сказал он. — Дочка сотника. Вторая. Померла. Просят бурсака — читать три ночи над телом.

Бурса замерла. Все помнили, чем кончилось в прошлый раз. Помнили — и молчали. Один только Спирид Голопупенко, богослов третьего года, сказал вслух то, что думали все:

— Туда не ходи. Оттуда не возвращаются.

Ректор развел руками. Казак стоял во дворе и ждал. Лошадь его переминалась, звякая удилами.

И тут — сам не знаю, что на меня нашло — я шагнул вперед.

— Я поеду, — сказал я.

Все обернулись. Спирид посмотрел на меня, как на покойника. Ректор кашлянул.

— Пампушка, ты уверен?

— А чего бояться? — ответил я. — Читать молитвы — дело привычное. А что до Хомы Брута, так он помер не от чертей, а от собственной мнительности.

Казак кивнул, не сказав ни слова. Я собрал вещи — а собирать было нечего, одну рубаху да требник — и сел на коня позади него.

Ехали мы долго. Дорога шла сначала трактом, потом свернула на проселок, потом и вовсе в поле, где колея угадывалась только по примятой траве. Казак молчал. Я тоже молчал — не от страха, а потому что спина его, широкая и неподвижная, не располагала к беседе.

К хутору подъехали затемно. Собаки залаяли, потом замолкли — разом, как по команде. Это мне не понравилось, но я списал на усталость.

Сотник встретил нас на крыльце. Старик — но из тех стариков, которые высохли, а не одряхлели. Лицо его было как печеное яблоко: коричневое, сморщенное, с острыми, слишком живыми глазами.

— Бурсак? — спросил он.

— Бурсак, — подтвердил казак.

— Молодой, — сказал сотник. Не то с одобрением, не то с жалостью.

Меня накормили, положили спать на лавку в людской. Я уснул быстро. Снилась чепуха — груши, латинские глаголы, лицо матери.

Утром я пошел смотреть церковь.

Она стояла на холме, в полуверсте от хутора. Деревянная, почерневшая, покосившаяся набок — как пьяный человек, который еще не упал, но уже не стоит. Крест на маковке был погнут. Ворота притворены, не заперты.

Я толкнул створку и вошел.

Внутри было холодно — холоднее, чем снаружи, что странно для солнечного утра. Пахло сыростью и чем-то еще — чем-то приторным, нездешним. Гроб стоял посреди церкви на двух скамьях, накрытый белым полотном. Я не стал поднимать его.

Вечером — первая ночь чтения.

Я шел к церкви в сумерках, и вот тут, не стану врать, что-то во мне дрогнуло. Не страх — но что-то вроде предчувствия, что мой рассудок, которым я так гордился, вот-вот будет подвергнут испытанию, к которому он не готов.

На пороге я остановился. Обернулся. Хутор внизу уже тонул в темноте. Ни одного огонька.

Я вошел, зажег свечи и открыл требник.

А дальше — но нет. Это уже другая запись. Сейчас рука устала, и свеча догорает, и мне нужно собраться с мыслями, прежде чем описывать то, что случилось между полночью и третьими петухами.

Скажу только одно: Хома Брут был прав. И Спирид Голопупенко был прав. А я — я был дурак.

Сии записки были обнаружены под алтарём старой деревянной церкви в селе В., что в Малороссии, при разборке оной церкви за ветхостью в году 1842-м. Писаны они рукою неверною, и последние страницы так залиты чем-то тёмным, что разобрать их едва возможно. Приписка на полях гласит: «Сие оставляю, ежели кто найдёт, дабы знали правду о том, что было».

Первая ночь.

Стою посреди церкви, и свечи горят вкруг гроба тем странным светом, какой бывает только в местах, куда заглядывает нечистый. Она лежит там, ведьма проклятая, и лицо её бело, как мел, а губы — красны, словно кровью намазаны.

Я, Хома Брут, философ Киевской бурсы, и я не боюсь. Так говорю себе. Но руки дрожат, и молитва путается на языке, и мнится мне, что из всех углов тёмных глядят на меня глаза — много глаз, бесчисленно.

Она поднялась. Господи, она поднялась из гроба, как живая, и пошла ко мне, и глаза её открыты, хотя мертва, — и в глазах этих такая злоба, такая ненависть, что душа моя заледенела.

Но круг меловой крепок, и она не может переступить. Ходит вкруг, ходит, скрежещет зубами, и ногти её скребут по невидимой стене. И я читаю, читаю молитвы, хотя голос мой слаб и прерывист.

К рассвету она упала в гроб, и всё стихло.

Я жив. Первая ночь позади.

Вторая ночь.

День провёл в тумане каком-то. Пил горелку, но она не брала. Люди сотника смотрят на меня со страхом и жалостью — знают, видно, что ждёт меня, да сказать боятся.

Старый козак, Явтух именем, отвёл меня в сторону и шепнул:

— Беги, философ. Ночью беги, пока не поздно. Третья ночь — она позовёт его.

— Кого? — спросил я, хотя сердце уже знало ответ.

— Вия, — выдохнул старик и перекрестился.

Я не побежал. Не потому, что храбр — потому, что ноги не несут. Что-то держит меня здесь, в этом проклятом селе, будто невидимая цепь приковала.

Вторая ночь была хуже первой. Она не только ходила вкруг меня — она летала. Да, летала в своём гробу, будто в колыбели, и гроб кружился под самым куполом церкви, и сыпалась сверху древняя пыль, и пауки падали мне на голову.

А потом она запела. Голос её был страшен — не человечий голос, а будто сама земля стонала из глубин своих.

И в стены церкви стали стучать. Я слышал — снаружи собирались они. Нечистая сила, вся нечисть малороссийская слеталась на её зов. Стук, скрежет, вой — и сквозь щели в ставнях я видел их тени, уродливые, невозможные.

Но они не могли войти. Ещё не могли.

Третья ночь. (Записано днём, рука еле держит перо.)

Сегодня последняя ночь. Я знаю, что умру. Пишу это, чтобы хоть кто-нибудь узнал правду.

Она приходила ко мне сегодня днём. Не в церкви — в моей каморке. Я не спал, только задремал на минуту — и вот она стоит у двери, молодая и красивая, какой была, верно, до того, как душу продала.

— Хома, — говорит, — зачем ты убил меня?

Я хотел сказать, что не убивал, что она сама, верхом на мне летая, расшиблась о землю — но язык прилип к гортани.

— Я тебя любила, — говорит она. — По-своему любила. А ты — поленом по голове.

И засмеялась — смехом таким, от которого сердце моё едва не остановилось.

— Нынче ночью ты увидишь его. Вия. И он увидит тебя.

И пропала.

Сижу теперь и думаю о жизни своей никчемной. Кто я был? Философ бурсацкий, пьяница, бездельник. Ничего путного не сделал, ничего по себе не оставлю. Разве что эти записки.

А ведь мог бы... Ах, о чём теперь жалеть.

Ночь скоро.

(Здесь почерк становится неразборчивым, но далее следует:)

Они вошли. Все. Вся нечисть, какая есть на белом свете. Церковь полна ими — мохнатыми, крылатыми, ползучими, в шерсти и чешуе, с рогами и хвостами. И все они ищут меня, но не видят — круг держит.

— Приведите Вия! — кричит она. — Приведите Вия!

И они ведут его. Я слышу шаги — тяжёлые, медленные, будто сама земля идёт. И дверь отворяется...

Он весь в чёрной земле. Приземистый, косолапый, будто из корней древесных сплетённый. Весь обвит корнями, и они шевелятся, как живые. А веки его опущены до самой земли, длинные, жилистые, страшные.

— Подымите мне веки! — говорит он голосом, от которого стены церкви дрожат.

Не смотри, говорю себе. Не смотри. Но как не смотреть, когда всё существо твоё охвачено ужасом, когда любопытство и страх сплелись в один узел и тянут, тянут твой взгляд...

Подымают ему веки.

Я вижу его глаза.

Я...

(Здесь записи обрываются. Далее следует приписка другим почерком:)

Философа Хому Брута нашли поутру мёртвым посреди церкви. Волосы его были белы как снег, хотя накануне были русы. Лицо искажено таким ужасом, какого не видели прежде люди.

Панночку же в гробу её не нашли — гроб был пуст.

Церковь ту заколотили и никто более в неё не входил, пока не порешили снести за ветхостью.

А записки сии передаю учёным людям, пусть сами разумеют, что было и чего не было.

Писано козаком Явтухом, который грамоте разумеет, в году 1842-м.

(Ещё ниже, уже третьим почерком:)

Говорят, что по ночам у того места, где стояла церковь, видят иногда тень молодой женщины. И будто бы ищет она кого-то, всё ищет и не может найти.

А в безлунные ночи слышится там тяжёлая поступь — будто идёт кто-то огромный, приземистый, и корни шевелятся у него на теле, как змеи.

И горе тому, кто взглянет в его глаза.

Аминь.