Дворянское гнездо: Последнее лето Лаврецкого

Прошло ещё четыре года. Фёдор Иваныч Лаврецкий жил в Васильевском безвыездно. Он постарел, но не тем старением, которое горбит и сушит человека, а тем тихим, почти незаметным увяданием, какое бывает у крепких деревьев, когда они перестают расти вверх и начинают расти вглубь. Волосы его совсем поседели, но лицо мало изменилось — только морщины у рта стали глубже, да глаза смотрели спокойнее, чем прежде.

Он встал в то утро рано, как вставал теперь каждый день, — с рассветом. За окном лежал густой июньский туман, сквозь который едва проступали очертания старых лип. Фёдор Иваныч прошёл через залу, где пахло воском и сухими цветами, и вышел на крыльцо.

Тишина стояла такая, что он слышал, как за прудом, версты за полторы, брехнула собака и тотчас замолкла, будто устыдившись своего голоса. Туман лежал неподвижно, и из него торчали только верхушки лип — точно зелёные острова посреди белого моря. Лаврецкий сел на ступень крыльца и положил руки на колени.

В последние годы он привык к такому утреннему сидению. Он не думал ни о чём — или, точнее, думал обо всём разом, и оттого все мысли его сливались в одно ровное, негромкое ощущение жизни, похожее на шум дальнего ручья. Иногда из этого ровного шума выплывало какое-нибудь лицо — Лизы, матери, старика Лемма — и он не гнал его, но и не удерживал: оно проплывало мимо, как проплывает облако, и растворялось.

О Лизе он думал теперь иначе, чем прежде. Та острая, жгучая боль, которая четыре года назад охватила его в калитинском саду, давно притупилась и перешла в нечто другое — в тихое, постоянное чувство, которому он не знал названия. Это было не горе и не сожаление — скорее, это было сознание того, что его жизнь могла бы сложиться иначе и не сложилась, и что в этом нет ничьей вины, и что так бывает.

Он знал, что Лиза жива и здорова. Марфа Тимофеевна, пока была жива, — она умерла два года назад, — писала ему иногда коротенькие записочки, в которых сообщала, что «Лизанька здорова, молится за всех нас, грешных», и больше ничего. После смерти Марфы Тимофеевны эти сведения прекратились. Лаврецкий не стал наводить справок. Он не имел на это права, — так он чувствовал, — и это чувство было в нём так же прочно, как кости в его теле.

Туман начал подниматься. Из молочной белизны постепенно проступили дорожки сада, кусты сирени, давно отцветшей, забор, а за забором — поле, ещё мокрое от росы. По дорожке, ведущей от флигеля, показался Антон — теперь уже совсем дряхлый, согнутый, но всё ещё упрямо ходивший без палки.

— Фёдор Иваныч, — сказал он, остановившись в двух шагах, — там Михевна самовар наставила. Не прикажете ли чаю?

— Сейчас приду, — ответил Лаврецкий.

Антон не ушёл. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и глядел куда-то мимо барина.

— Что ещё? — спросил Лаврецкий.

— Человек приехал из города. Говорит — с письмом к вашей милости.

— Пусть подождёт.

Антон кивнул и поплёлся обратно. Лаврецкий проводил его глазами. Антон, Михевна, садовник Степан, ещё две-три дворовые души — вот и весь его мир. Варвара Павловна давно жила в Париже; последнее, что он о ней слышал, — она выступала в каком-то благотворительном концерте. Ада вышла замуж за француза — военного, кажется. Лаврецкий не удерживал в памяти подробностей.

Он поднялся и пошёл в дом. В столовой, где стоял самовар и на блюдечке лежала горка сухарей, его ждал молодой человек — лет двадцати пяти, белокурый, в поношённом дорожном сюртуке. Молодой человек вскочил при появлении Лаврецкого.

— Фёдор Иваныч? — спросил он. — Простите, что так рано... Я привёз вам письмо от Сергея Петровича Паншина.

Лаврецкий чуть приподнял брови. Паншин! Вот имя, которого он не слышал давно. Он взял конверт, вскрыл его и прочёл.

Паншин писал — как писал всегда — гладко, любезно и с оттенком того лёгкого превосходства, которое прежде раздражало Лаврецкого, а теперь не вызывало в нём ничего. Паншин сообщал, что на днях будет проездом в здешних краях и просит позволения «завернуть на часок к старому знакомому». «Мне хотелось бы, — писал он, — поговорить с Вами об одном деле, которое, надеюсь, покажется Вам не лишённым интереса».

— Хорошо, — сказал Лаврецкий, складывая письмо. — Передайте Сергею Петровичу, что я буду рад его видеть.

Молодой человек поклонился и вышел. Лаврецкий сел за стол, налил себе чаю и задумался. Паншин. С какой стати? Они не виделись с тех самых пор, — с того последнего лета в доме Калитиных. Что ему нужно?

Лаврецкий поймал себя на том, что ему всё равно. Было время, когда одно имя Паншина вызывало в нём глухое раздражение, потом — брезгливое равнодушие. Теперь не было и этого. Паншин, Калитины, тот летний вечер, музыка Лемма, запах роз из тёмного сада — всё это существовало где-то очень далеко, точно за стеклянной стеной, через которую видно, но не слышно.

Паншин приехал через три дня, под вечер. Он приехал в коляске, хорошо одетый, пополневший, с бакенбардами, которые придавали ему солидный, почти государственный вид. Он входил в дом уверенной походкой человека, привыкшего к казённым залам, но при виде Лаврецкого что-то в его лице дрогнуло — может быть, он не ожидал увидеть столько седины.

— Фёдор Иваныч! — воскликнул он, протягивая обе руки. — Сколько лет, сколько зим!

— Здравствуйте, — ответил Лаврецкий просто.

Они сели в гостиной. Паншин оглядывался по сторонам и, видимо, находил всё запущенным. Обои выцвели, мебель состарилась, на одном из кресел лежала кошка, которую никто не согнал.

— Вы один здесь живёте? — спросил Паншин.

— Один.

— Однако... Не скучно?

— Нет.

Паншин помолчал. Разговор не клеился, и он, по-видимому, это чувствовал.

— Я к вам, собственно, вот по какому делу, — начал он, принимая деловой тон. — Знаете ли вы, что Марья Дмитриевна Калитина скончалась?

— Нет, — сказал Лаврецкий тихо. — Я не знал.

— В марте. Тихо скончалась, во сне. Лизавета Михайловна — вы знаете — по-прежнему в монастыре. Леночка живёт с мужем в Петербурге.

Лаврецкий молчал.

— Так вот, — продолжал Паншин, — дом Калитиных достался, по завещанию, Лизавете Михайловне. Но она, разумеется, принять его не может, — она написала отказ. Дом переходит к Леночке, но Леночка хочет его продать. Муж её не богат, а содержать дом в О*** им не по средствам. Вот мне и пришло в голову...

— Что я мог бы его купить? — докончил Лаврецкий.

Паншин просиял.

— Именно! Именно так. Место вам знакомое, дом прекрасный, сад большой. Я, признаюсь, подумал, что вам, как соседу...

Лаврецкий встал и подошёл к окну. На дворе уже смеркалось. Старые липы стояли тёмной стеной, и над ними, в бледно-зелёном небе, загоралась первая звезда.

Дом Калитиных. Сад Калитиных. Та скамейка, на которой он сидел с Лизой. То окно, в которое она смотрела. Тот рояль, на котором играл Лемм.

— Нет, — сказал он, не оборачиваясь.

— Нет? Но почему же?

Лаврецкий не ответил. Он смотрел на звезду, и ему вспомнилось, как двенадцать лет назад он стоял ночью в калитинском саду и слушал музыку, и всё его будущее лежало перед ним — огромное, неизвестное, полное обещаний. Теперь будущего не было. Было только настоящее — этот тихий вечер, эта звезда, эти старые липы.

— Нет, — повторил он. — Пусть Леночка продаст дом кому-нибудь другому. Я стар для новых домов.

Паншин пожал плечами. Он просидел ещё с полчаса, поговорил о политике, о новых реформах, о том, что Россия «начинает просыпаться», — и уехал. Лаврецкий проводил его до крыльца и вернулся в гостиную.

Кошка по-прежнему лежала на кресле. Лаврецкий сел рядом с ней и положил руку на её тёплую спину. Кошка замурлыкала.

За окном совсем стемнело. В саду застрекотал сверчок, потом другой, потом целый хор — и ночь наполнилась их мерным, непрерывным звоном. Лаврецкий сидел в темноте, слушал этот звон и не зажигал свечей.

Он думал о Лизе. Не о той Лизе, которую он знал, — молодой, с тёмными глазами, с тихим голосом, — а о другой, о той, какой она стала теперь, за монастырскими стенами. Ей было уже за тридцать. Он пытался представить себе её лицо — и не мог. Черты расплывались, как расплывается отражение в воде, если бросить камень.

Но одно он знал твёрдо: она молилась. Она молилась за него — за этого большого, седого, одинокого человека, сидящего в тёмной комнате и слушающего сверчков. И от этого знания ему становилось не то чтобы легко, но — тихо. Тихо, как бывает тихо на дне глубокого колодца, куда не доходит ветер.

Он поднялся наконец и зажёг свечу. Тени побежали по стенам. Кошка открыла один глаз, посмотрела на него и снова заснула.

— Спи, — сказал ей Лаврецкий. — Спи.

Он взял свечу и пошёл к себе. В коридоре, проходя мимо портрета Глафиры Петровны, он остановился. Суровое лицо его тётки глядело на него из золочёной рамы так же строго, как при жизни. «Что ж, тётушка, — подумал он, — вот я и стал таким, как вы хотели: один, в деревне, на земле. Только вы были несчастны от этого, а я — нет. Или мне так только кажется?»

Он прошёл к себе в кабинет, поставил свечу на стол и раскрыл книгу — тот самый томик Пушкина, который читал, кажется, уже в третий раз. Но читать не стал. Он сидел и смотрел на огонёк свечи, и ему казалось, что вся его жизнь — от самого рождения и до этой тихой минуты — была дорогой к этому столу, к этой свече, к этому покою. Длинная, кружная дорога — через Париж, через Москву, через калитинский сад, через боль, через отчаяние, через медленное, мучительное выздоровление — привела его сюда, в эту маленькую комнату, к этому маленькому огоньку.

И он подумал — не в первый раз, — что, может быть, в этом и состоит то счастье, которое ему дано: не в любви, не в деятельности, не в блеске, а в этой тишине, в этом покое, в этом смирении перед тем, что есть. Он вспомнил свои собственные слова, сказанные когда-то молодому поколению: «Пахать землю... и стараться как можно лучше её пахать». Он пахал. Не землю — самого себя. И борозды вышли кривые, и урожай был невелик, — но он пахал.

Свеча оплывала. В раскрытое окно тянуло ночной свежестью. Где-то далеко, за садом, за полями, за лесом, за горизонтом, — был монастырь. И в том монастыре, в маленькой келье, стояла на коленях женщина с постаревшим лицом, и губы её шевелились беззвучно.

Лаврецкий этого не видел и не мог видеть. Но он это знал — так же верно, как знал, что за ночью будет утро, а за утром — день, а за днём — снова ночь.

Он задул свечу и лёг.