Лента контента

92 года. Дата круглая разве что для нумерологов, но повод найдётся всегда. Тем более для человека, чья жизнь читается бодрее любого его текста — а тексты у Шойинки, будем честны, не самое лёгкое чтение.

Родился он 13 июля 1934 года в городе Абеокута, в семье, где причудливо переплелись англиканская церковь и традиционные верования йоруба: отец заведовал школой и молился по расписанию, мать — та самая, которую в мемуарах он назовёт «Дикой христианкой», — держала лавку и верила в духов не меньше, чем в проповеди. Из этого противоречия, собственно, и вырос весь Шойинка: человек, всю жизнь писавший на английском о богах, которых английский язык описать толком не способен.

Бог у него, кстати, был личный. Огун — покровитель железа, войны и, что важнее, творчества. Не самый уютный выбор для домашнего божка.

1960 год. Нигерия готовится праздновать независимость — фейерверки, флаги, торжественные речи о славном прошлом. Шойинке заказывают пьесу для торжеств. Логично было бы ждать гимна величию предков. Получили «Пляску лесов» — вещь, где духи предков оказываются склочными, продажными и совсем не героическими. Праздничный комитет, мягко говоря, не оценил иронии. А зря: именно за такую бескомпромиссность мир потом и вручит ему премию.

Отучившись сперва в Нигерии, потом в университете Лидса — где, по легенде, он был единственным студентом, спорившим с профессорами и о Шекспире, и о ритуалах йоруба, — Шойинка вернулся домой не тихим академиком, а занозой в правительственном теле. Занозой он оставался следующие шестьдесят с лишним лет.

1967 год, гражданская война, Биафра. Шойинка, вместо того чтобы писать безопасные пьесы о вечном, лезет мирить враждующие стороны — встречается с лидерами обеих армий, пытается остановить бойню. За что и получает: федеральное правительство сажает его без суда. На 22 месяца. Из них — больше года в одиночной камере, где не было ни бумаги, ни книг, ни, судя по его собственным воспоминаниям, элементарной уверенности, что он выйдет живым.

Стихи он писал на туалетной бумаге и пачках из-под сигарет — тюремщики, видимо, решили, что поэзия не так опасна, как политика. Ошиблись: именно из этих клочков позже сложилась книга «The Man Died» — один из самых жёстких тюремных мемуаров XX века.

Главная пьеса Шойинки — «Смерть и конюший короля» (1975) — выросла из реального случая 1946 года: в городе Ойо после смерти правителя его приближённый по традиции должен был совершить ритуальное самоубийство, чтобы сопроводить душу короля в мир иной. Британский колониальный чиновник ритуал сорвал — из лучших, разумеется, побуждений, спас человеку жизнь. И разрушил целую метафизическую систему.

Тут важная деталь, которую обожают упускать школьные учителя и рецензенты попроще: Шойинка бесится, когда пьесу трактуют как простое «столкновение цивилизаций», прогрессивный Запад против отсталой Африки. Нет, говорил он прямым текстом в нескольких интервью — колонизатор тут не главный злодей, а скорее катализатор. Драма разворачивается внутри космологии йоруба, а не между двумя культурами, как в дешёвом учебнике по колониализму. Один американский театр в семидесятых умудрился поставить спектакль именно как историю про расизм — и получил от автора гневное письмо. Заслуженно.

Роман «Толкователи» (1965) — вещь совсем другая: молодые нигерийские интеллектуалы, вернувшиеся из Европы и Америки строить новую страну, вместо этого тонут в коррупции, пьянстве и собственном самомнении. Ничего, разумеется, с тех пор не изменилось — разве что коррупция подорожала.

1986 год — Нобелевская премия по литературе. Первый чернокожий африканец, получивший эту награду. Формулировка комитета звучала обтекаемо, как у них принято, но суть проста: Шойинка соединил ритуальную драму йоруба с европейским театром так, что получилось нечто третье, ни на что прежде не похожее.

А дальше — тот самый твист, ради которого стоило дочитать до этого места. 1994 год, к власти в Нигерии приходит диктатор Сани Абача. Шойинка критикует режим открыто, режим в ответ объявляет его в розыск. Писатель бежит из страны — по легенде, часть пути проделав на мотоцикле, через границу, ночью. В 1997 году нигерийский суд заочно приговаривает Нобелевского лауреата к смертной казни за государственную измену. Вдумайтесь: человека, которого чествовал весь мир, собственная родина хотела казнить. Приговор так и не привели в исполнение — Абача умер в 1998-м, при обстоятельствах, которые сам Шойинка позже комментировал не без злорадства.

Спокойнее он с возрастом не стал. Критиковал Боко Харам. Спорил с очередными нигерийскими правительствами. А в 2016 году, узнав об избрании Трампа, публично пообещал уничтожить свою грин-карту — и, по имеющимся сведениям, слово сдержал. В 82 года. Не самый типичный возраст для политических жестов, но кого это когда останавливало.

Что в итоге. Шойинка открыл дверь, через которую потом прошли Чинуа Ачебе, Бен Окри, десятки африканских авторов, которых западные издательства прежде не замечали в упор. Он доказал, что литература континента способна говорить на языке, который сложнее пересказа и требует от читателя работы, а не снисходительного кивка «как мило для африканца».

92 года. Тюрьма, смертный приговор, две эмиграции, одна Нобелевка — и ни одной пьесы, написанной ради того, чтобы понравиться. Многим ли современным авторам хватит духу на такую биографию? Вопрос риторический.

Тигр не объявляет о своей тигритости. Он выходит и жрёт антилопу.

Это сказал человек, чьё имя сегодня, 13 июля, отмечает 92-й день рождения — драматург, поэт и единственный на тот момент чернокожий африканец с Нобелевской премией по литературе. Воле Шойинка. Фраза про тигра, кстати, была не просто красивым афоризмом для цитатника — это была пощёчина целому литературному движению, негритюду, которое требовало от африканских авторов постоянно доказывать свою «африканскость». Шойинка на это плевать хотел. Тигр, повторял он, просто тигр. И точка.

Родился он в 1934-м в Абеокуте, в семье йоруба, среди барабанов, духов и англиканской церкви — смесь, которая потом просочится буквально в каждую его пьесу. Учился в Ибадане, потом в Лидсе. Работал в лондонском Royal Court Theatre, где, по легенде, читал рукописи будущих классиков британской драмы и параллельно писал собственные — те, что позже взорвут нигерийскую сцену.

Взорвут — не метафора. В 1960-м, когда Нигерия праздновала независимость, ему заказали пьесу к торжеству. Ожидали гимн свободе, барабаны и салют. Получили «A Dance of the Forests» — вещь, где духи предков являются на праздник и оказываются такими же мелочными, жестокими и продажными, как живые. Организаторам не понравилось. Совсем. Шойинка будто сказал стране: не обольщайтесь, независимость — не индульгенция от собственной дряни.

Дальше — интереснее. 1967 год, гражданская война, Биафра отделяется, страна разваливается на куски. Шойинка — не солдат, не политик, просто драматург — тайно едет на встречу с лидерами Биафры. Пытается остановить бойню, договориться о прекращении огня. Федеральное правительство узнаёт. Итог: арест без суда, обвинение в сговоре с сепаратистами и 22 месяца в одиночной камере тюрьмы в Кадуне.

Двадцать два месяца.

Большую часть срока — без бумаги, без книг, без разговоров. Он писал стихи на туалетной бумаге, на обёртках от сигарет, на полях старых газет, которые удавалось выпросить у охраны. Потом это станет книгой «Poems from Prison». А тюремные записи, тайно выносимые по клочкам, превратятся в «The Man Died» — пожалуй, самый жёсткий текст о нигерийской власти, написанный человеком, которого эта власть пыталась стереть.

Кстати о власти. Спустя тридцать лет история повторится — уже с диктатором Сани Абачей. Шойинка публично назовёт его режим тем, чем он был, и получит заочный смертный приговор. Придётся бежать из страны буквально через границу, пешком, ночью. Вернётся только после смерти Абачи в 1998-м. Обычному писателю такое описывают как биографический курьёз. У Шойинки это просто ещё одна глава.

А параллельно — литература, никуда не девшаяся. «The Interpreters» (1965), первый большой роман — про молодых нигерийских интеллектуалов, вернувшихся из Европы и Америки с дипломами, идеями и иллюзиями, которые тут же перемалывает коррумпированная, ленивая, циничная реальность независимой Нигерии. Книга, которую до сих пор преподают как учебник по разочарованию целого поколения.

И, конечно, «Death and the King's Horseman» (1975) — вершина, которую разбирают в университетах по всему миру. В основе — реальный случай 1946 года: после смерти йорубского короля его конюший обязан по традиции совершить ритуальное самоубийство, чтобы сопровождать правителя в загробный мир. Британский колониальный чиновник, из лучших побуждений, вмешивается и срывает ритуал. Итог — духовная катастрофа, которая аукается всей общине. Шойинка писал пьесу, сидя в Кембридже, вдали от Нигерии, — и умудрился сделать текст, который взрывается изнутри, без единого выстрела на сцене.

1986 год — Нобелевка. Первый африканец южнее Сахары с этой премией. Реакция была неоднозначной: кто-то шептался о политическом жесте на фоне апартеида, кто-то — о случайности. Шойинка использовал трибуну не для благодарностей, а для того, чтобы напомнить миру про политзаключённых, включая Нельсона Манделу, который на тот момент всё ещё сидел на Роббен-Айленде.

А в 2016-м, уже глубоким стариком, он публично разрезал свою грин-карту — в знак протеста против избрания Трампа. Обещал — сделал. Ни один литературовед не смог бы придумать более точной метафоры для человека, всю жизнь резавшего то, что мешало ему говорить правду: паспорта, режимы, чужие ожидания.

Сегодня ему 92. Седая грива волос, которую фотографы обожают снимать против света, — почти торговый знак, узнаваемый больше, чем обложки его книг. Но за этим образом — не декоративный старик-мудрец, а человек, который платил тюрьмой, изгнанием и смертным приговором за каждое слово, сказанное вслух. Читать его сегодня — это не дань уважения дате в календаре. Это напоминание, что литература иногда действительно опасна для тех, кто у власти. И, кажется, это единственная причина, по которой её стоит писать.

Сегодня Воле Шойинке — 92.

Цифра сама по себе ничего не говорит. Гораздо интереснее другое: сколько раз за девять с лишним десятилетий этого человека пытались убить, посадить, заставить замолчать — и сколько раз он просто вставал и писал дальше.

Родился он в 1934-м в нигерийском городе Абеокута, в семье, где английский протестантизм соседствовал с культом Огуна — бога железа, войны и, что важно, дорог. Шойинка потом признается: именно Огун, а не Шекспир, стал его главным литературным учителем. Бог, который одновременно созидает и разрушает. Удобная метафора для писателя, который всю жизнь будет делать ровно это — строить тексты и одновременно взрывать ими режимы.

В 1986 году Шведская академия выдаст ему Нобелевку по литературе. Первому африканцу за всю историю премии. До этого момента континент для нобелевского комитета словно не существовал в литературном смысле — как будто там не было ни языков, ни историй, ни драм. Шойинка эту иллюзию разрушил одним фактом собственного существования.

А через одиннадцать лет после Нобелевки его заочно приговорят к смертной казни. На родине. Военный диктатор Сани Абача не простит нобелевскому лауреату критики режима — и вынесет приговор человеку, которого весь мир к тому моменту уже признал одним из главных писателей столетия. Шойинка в это время будет в изгнании, преподавать в американских университетах и, по слухам, продолжать помогать нигерийской оппозиции через подпольные радиостанции. Смертный приговор он переживёт. Абача — нет: диктатор скоропостижно умрёт в 1998-м, и обвинения снимут.

Но это будет не первая тюрьма в его жизни.

В 1967-м, когда началась гражданская война в Нигерии, Шойинка попытался помирить враждующие стороны — съездил на переговоры с лидерами сепаратистского региона Биафра. За это его обвинили в сговоре с врагом и упрятали в одиночную камеру. Двадцать два месяца. Почти два года без книг, без бумаги, почти без света. Он писал на туалетной бумаге и обёртках от сигарет — стихи, заметки, фрагменты будущей книги "The Man Died", вышедшей позже как одно из самых жёстких свидетельств о тюрьмах диктатур. Надзиратели изымали листки. Он писал заново.

Вот что стоит понимать про его пьесы: они никогда не были просто пьесами.

"A Dance of the Forests" (1960) он написал специально к провозглашению независимости Нигерии — и вместо праздничной оды получилась вещь ядовитая, полная духов и мертвецов, которые приходят на торжество живых, чтобы напомнить: прошлое никуда не делось, а новая власть рискует повторить ошибки старой. Нигерийские чиновники ждали гимна. Получили пощёчину. Шойинка с самого начала карьеры не собирался никого утешать красивыми словами о светлом будущем.

"The Interpreters" (1965), его первый роман, — вообще отдельная история. Плотный, почти непроходимый текст о молодых нигерийских интеллектуалах, вернувшихся из Европы и Америки на родину — и не находящих там ни работы по совести, ни ясности, ни покоя. Критики тогда жаловались на сложность языка. А ведь именно эта сложность и была высказыванием: постколониальная Африка — не простая история с понятной моралью, и делать вид, что она укладывается в удобный роман, значит врать читателю.

Главная же вещь — "Death and the King's Horseman" (1975). В основе — реальный случай 1946 года: по традиции йоруба конюший короля обязан покончить с собой после смерти правителя, чтобы сопровождать его дух в мир иной. Британская колониальная администрация вмешивается и срывает ритуал — "спасает жизнь", как им кажется. Итог оказывается страшнее любой смерти: разрушена не жизнь одного человека, а целостность целого мира, целой системы смыслов. Шойинка специально просил не читать пьесу как конфликт "культур" в духе школьного учебника. Речь о другом — о праве народа самому решать, что для него священно, без снисходительной опеки со стороны тех, кто считает себя цивилизованнее.

Кстати про опеку. В 2016-м, после избрания Трампа, Шойинка демонстративно разорвал свою грин-карту — сказал, что обещал уехать, если тот победит, и слово сдержал. Ему было за восемьдесят. Большинство в этом возрасте уже никому ничего не доказывают. Шойинка — доказывал. И продолжает.

Многие писатели становятся смелыми задним числом — когда режим уже пал, когда безопасно, когда можно получить премию за прошлые страдания и красиво об этом рассказать. У Шойинки порядок обратный: сначала тюрьма, потом слова о ней. Сначала риск, потом текст.

Девяносто два года. Дом сгорал во время беспорядков в Нигерии в девяностых — Шойинка отстроил заново. Приговаривали к смерти — жив. Заставляли молчать — написал ещё пятнадцать книг. Если и есть литературная биография, которая опровергает миф о писателе как о кабинетном затворнике, — вот она, целиком, от первой до последней строки.

Сегодня Воле Шойинке исполняется 92 года. И да, не «Sholinka» — Soyinka, нигериец, драматург, поэт и, что важнее для этой истории, человек, которого собственное государство пыталось стереть, а мир в итоге признал главным писателем континента.

Начнём с тюрьмы, потому что без неё вся остальная биография смотрится как обычный список литературных премий. 1967 год, Нигерия сползает в гражданскую войну, отделившаяся Биафра воюет с федеральным центром. Шойинка едет туда — не воевать, а договариваться, пытается организовать переговоры между сторонами. Власти реагируют предсказуемо: обвинение в помощи мятежникам, арест, а дальше — двадцать два месяца, большая часть которых прошла в одиночной камере. Без бумаги. Без книг. Почти без света.

Писал он всё равно. Между строк старых газет, зубной пастой по стене, на туалетной бумаге — если верить его же мемуарам «The Man Died». Позже эти обрывки собрались в сборник «A Shuttle in the Crypt». Звучит поэтично. По факту же — человек в темноте царапал слова, чтобы не разучиться быть собой.

Теперь про пьесу, которую не хотели видеть на празднике. В 1960 году Нигерия получает независимость от Британии, и молодому драматургу заказывают торжественную вещь к юбилею — что-то воодушевляющее, про светлое будущее. Он пишет «A Dance of the Forests». Никакого триумфа там нет. Вместо гордости за прошлое — духи предков, которые прямым текстом говорят живым: не обманывайте себя, ваша новая история будет такой же грязной, как старая, власть меняет цвет флага, а не природу человека. Организаторы праздника, мягко говоря, не в восторге. Шойинка же с самого начала отказывался быть декоративным патриотом.

Отдельная история — «Death and the King's Horseman», написанная в 1975-м. В основе — реальный случай 1946 года в Ойо: по традиции после смерти короля его конюший должен совершить ритуальное самоубийство, чтобы сопроводить правителя в загробный мир. Британский колониальный чиновник вмешивается и предотвращает ритуал — из лучших побуждений, разумеется. Итог: не спасение, а катастрофа, потому что вырванный из контекста мир не может просто взять и остановиться на середине обряда. Шойинка потом специально просил не читать пьесу как «конфликт культур» в духе школьного реферата — это конфликт метафизики с бюрократией, а бюрократия почти всегда побеждает, вот в чём беда.

Был ещё роман. «The Interpreters», 1965 год — один из первых крупных англоязычных романов нигерийского автора, про молодых интеллектуалов, вернувшихся из Европы и Америки домой и не понимающих, куда теперь себя деть. Ни героического пафоса, ни назидания. Просто люди, зависшие между двумя мирами и не свои ни в одном.

Шесть карт. Нет, стоп — не про эту дату. 1986 год, Стокгольм объявляет: Нобелевская премия по литературе присуждена Воле Шойинке. Первому чернокожему африканцу за всю историю премии. Формулировка комитета — «за создание театра огромного культурного размаха и поэтических обертонов, который формирует драму человеческого существования». Красиво, официально, немного суховато — как обычно у шведов.

А дальше он снова полез в политику, потому что иначе, видимо, не умеет. В девяностых страну возглавляет диктатор Сани Абача, начинаются казни оппозиционеров, зачистка прессы. Шойинка открыто выступает против режима — и в 1994 году бежит из страны на мотоцикле через границу, потому что паспортный контроль в такой ситуации не вариант. В 1997-м суд Абачи приговаривает его к смертной казни заочно. За что? За слова. Просто за слова, сказанные вслух там, где принято молчать.

Вот и вся ирония в одном абзаце: писателя приговаривали к смерти дважды — один раз тюрьмой без света, второй раз бумагой суда, — а он всё равно жив, всё равно пишет, всё равно, чёрт возьми, спорит с властью в свои девяносто два. Не самый плохой итог для человека, которого пытались заставить замолчать.