Лента контента

13 июля Воле Шойинке исполнилось бы 92 года. Слово «исполнилось бы» тут неуместно — он жив, ему правда 92, и он до сих пор язвит в интервью острее, чем половина двадцатилетних в твиттере. Но начнём не с этого. Начнём с того, что нигерийское правительство однажды приговорило нобелевского лауреата к смертной казни. Заочно. Просто взяли и приговорили.

1997 год. Военная хунта Сани Абачи объявляет Шойинку государственным изменником и выносит смертный приговор — за критику режима, за поддержку оппозиции, за то, что он вообще посмел открыть рот. К тому моменту у драматурга уже одиннадцать лет как лежит Нобелевская премия по литературе. Первая и пока единственная для чернокожего африканца. Абача умрёт в 1998-м — по официальной версии, от сердечного приступа во время, скажем так, приватного досуга. Приговор снимут. Шойинка вернётся домой.

Вот такая биография. Не музейный экспонат, не хрестоматийный классик под стеклом — живой, колючий, местами невыносимый человек.

Родился он в 1934-м в городе Абеокута, на юго-западе Нигерии, в семье йоруба: отец — директор школы, мать — активистка и торговка, которую в округе так и звали, «Дикая христианка». Учился в Лидсе, работал в британских театрах, вернулся в Нигерию прямо перед самой независимостью — и написал пьесу к этому празднику. «Пляска лесов» (A Dance of the Forests), 1960 год. И знаете что? Никакого патриотического фанфара. Вместо гимна независимости — пьеса о том, что духи предков смотрят на новое поколение и не особо впечатлены увиденным. Власти ждали оды. Получили пощёчину.

Дальше — «Интерпретаторы» (The Interpreters), 1965-й, его первый роман. Шестеро молодых нигерийских интеллектуалов, вернувшихся из Европы и Америки с дипломами и амбициями, медленно тонут в коррупции, лицемерии и бюрократическом болоте только что родившегося государства. Язык там настолько плотный, что критики до сих пор спорят: его читают или разгадывают, как ребус. Шойинка вообще не из тех, кто пишет просто. Хотите лёгкого чтения перед сном — это не к нему.

1967 год, начинается гражданская война в Нигерии — та самая, биафрская. Шойинка едет на юго-восток страны, пытается договориться о прекращении огня между сторонами. Совершенно частная инициатива, никто его не просил. Итог — почти два года тюрьмы, большую часть в одиночной камере. Бумаги ему не давали. Он писал стихи на полях газет, на туалетной бумаге, между строк редких книг, которые ему приносили. Потом это всё превратилось в книгу «Человек умер» (The Man Died) — не художественная проза, а прямой, разъярённый дневник заключённого, который до сих пор читают студенты по всему миру, изучая, как звучит текст, написанный на грани.

А теперь — главная вещь, «Смерть и конюший короля» (Death and the King's Horseman), 1975 год. В основе — реальный случай 1946 года в городе Ойо. По традиции йоруба, конюший умершего короля обязан совершить ритуальное самоубийство, чтобы сопровождать правителя в загробный мир. Британский колониальный офицер, вежливо ужаснувшись происходящему, вмешивается и не даёт ему это сделать. Спасает жизнь, как ему кажется.

Катастрофа.

Потому что по логике йоруба это вовсе не спасение, а разрушение всего космического порядка: конюший, не выполнивший долг, опозорен навсегда, его сын в ужасе от отцовского бесчестья кончает с собой вместо него, а колониальный чиновник так до конца и не понимает, что натворил. Шойинка бесится, когда пьесу называют «конфликтом культур» — удобное клише для журналистов, которым лень копать глубже. Он настаивал: это не Запад против Африки, это трагедия метафизического масштаба, где европеец — просто катализатор события, а вовсе не главный герой.

Отдельная тема — Огун, йорубский бог железа, войны и созидания одновременно, у Шойинки почти alter ego. Он писал о нём эссе, переводил йорубский эпос, сравнивал Огуна с Дионисом и Прометеем разом — и в этом смысле его театр никакая не «африканская экзотика для европейского зрителя», а полноценная параллельная традиция трагедии, ничуть не беднее греческой. Кстати, он и «Вакханок» Еврипида переписывал — под названием The Bacchae of Euripides: A Communion Rite, добавив в хор африканских рабов. Неожиданно? Ещё бы.

1986 год — Нобелевская премия. Шведская академия отметила его как автора, который «в широкой культурной перспективе и поэтическими обертонами формирует драму существования». Красиво сказано, но суть простая: человек создал совершенно новый театральный язык на стыке йорубского ритуала, греческой трагедии и английской драматургии. После премии Шойинка не ушёл почивать на лаврах. Он критиковал буквально всех — военные хунты, коррумпированных гражданских президентов, религиозных фанатиков, да и Запад тоже, когда было за что.

В 2016-м, уже глубоким стариком, он публично разорвал свою грин-карту после избрания Дональда Трампа — обещал сделать это заранее, если так случится, и слово сдержал. Мелочь, казалось бы. Но именно из таких мелочей и складывается образ человека, который всю жизнь отказывался просто заткнуться и наблюдать со стороны.

Так что нет, 92 года — не повод для мемориальной таблички и вежливого некролога заранее. Шойинка — живое доказательство того, что литература иногда бывает опаснее оружия: за неё сажают, приговаривают к смерти, изгоняют — и всё равно проигрывают ей. Потому что тексты остаются. А хунты — нет.

Тигр не объявляет о своей тигритости. Он выходит и жрёт антилопу.

Это сказал человек, чьё имя сегодня, 13 июля, отмечает 92-й день рождения — драматург, поэт и единственный на тот момент чернокожий африканец с Нобелевской премией по литературе. Воле Шойинка. Фраза про тигра, кстати, была не просто красивым афоризмом для цитатника — это была пощёчина целому литературному движению, негритюду, которое требовало от африканских авторов постоянно доказывать свою «африканскость». Шойинка на это плевать хотел. Тигр, повторял он, просто тигр. И точка.

Родился он в 1934-м в Абеокуте, в семье йоруба, среди барабанов, духов и англиканской церкви — смесь, которая потом просочится буквально в каждую его пьесу. Учился в Ибадане, потом в Лидсе. Работал в лондонском Royal Court Theatre, где, по легенде, читал рукописи будущих классиков британской драмы и параллельно писал собственные — те, что позже взорвут нигерийскую сцену.

Взорвут — не метафора. В 1960-м, когда Нигерия праздновала независимость, ему заказали пьесу к торжеству. Ожидали гимн свободе, барабаны и салют. Получили «A Dance of the Forests» — вещь, где духи предков являются на праздник и оказываются такими же мелочными, жестокими и продажными, как живые. Организаторам не понравилось. Совсем. Шойинка будто сказал стране: не обольщайтесь, независимость — не индульгенция от собственной дряни.

Дальше — интереснее. 1967 год, гражданская война, Биафра отделяется, страна разваливается на куски. Шойинка — не солдат, не политик, просто драматург — тайно едет на встречу с лидерами Биафры. Пытается остановить бойню, договориться о прекращении огня. Федеральное правительство узнаёт. Итог: арест без суда, обвинение в сговоре с сепаратистами и 22 месяца в одиночной камере тюрьмы в Кадуне.

Двадцать два месяца.

Большую часть срока — без бумаги, без книг, без разговоров. Он писал стихи на туалетной бумаге, на обёртках от сигарет, на полях старых газет, которые удавалось выпросить у охраны. Потом это станет книгой «Poems from Prison». А тюремные записи, тайно выносимые по клочкам, превратятся в «The Man Died» — пожалуй, самый жёсткий текст о нигерийской власти, написанный человеком, которого эта власть пыталась стереть.

Кстати о власти. Спустя тридцать лет история повторится — уже с диктатором Сани Абачей. Шойинка публично назовёт его режим тем, чем он был, и получит заочный смертный приговор. Придётся бежать из страны буквально через границу, пешком, ночью. Вернётся только после смерти Абачи в 1998-м. Обычному писателю такое описывают как биографический курьёз. У Шойинки это просто ещё одна глава.

А параллельно — литература, никуда не девшаяся. «The Interpreters» (1965), первый большой роман — про молодых нигерийских интеллектуалов, вернувшихся из Европы и Америки с дипломами, идеями и иллюзиями, которые тут же перемалывает коррумпированная, ленивая, циничная реальность независимой Нигерии. Книга, которую до сих пор преподают как учебник по разочарованию целого поколения.

И, конечно, «Death and the King's Horseman» (1975) — вершина, которую разбирают в университетах по всему миру. В основе — реальный случай 1946 года: после смерти йорубского короля его конюший обязан по традиции совершить ритуальное самоубийство, чтобы сопровождать правителя в загробный мир. Британский колониальный чиновник, из лучших побуждений, вмешивается и срывает ритуал. Итог — духовная катастрофа, которая аукается всей общине. Шойинка писал пьесу, сидя в Кембридже, вдали от Нигерии, — и умудрился сделать текст, который взрывается изнутри, без единого выстрела на сцене.

1986 год — Нобелевка. Первый африканец южнее Сахары с этой премией. Реакция была неоднозначной: кто-то шептался о политическом жесте на фоне апартеида, кто-то — о случайности. Шойинка использовал трибуну не для благодарностей, а для того, чтобы напомнить миру про политзаключённых, включая Нельсона Манделу, который на тот момент всё ещё сидел на Роббен-Айленде.

А в 2016-м, уже глубоким стариком, он публично разрезал свою грин-карту — в знак протеста против избрания Трампа. Обещал — сделал. Ни один литературовед не смог бы придумать более точной метафоры для человека, всю жизнь резавшего то, что мешало ему говорить правду: паспорта, режимы, чужие ожидания.

Сегодня ему 92. Седая грива волос, которую фотографы обожают снимать против света, — почти торговый знак, узнаваемый больше, чем обложки его книг. Но за этим образом — не декоративный старик-мудрец, а человек, который платил тюрьмой, изгнанием и смертным приговором за каждое слово, сказанное вслух. Читать его сегодня — это не дань уважения дате в календаре. Это напоминание, что литература иногда действительно опасна для тех, кто у власти. И, кажется, это единственная причина, по которой её стоит писать.

Сегодня Воле Шойинке исполняется 92 года. И да, не «Sholinka» — Soyinka, нигериец, драматург, поэт и, что важнее для этой истории, человек, которого собственное государство пыталось стереть, а мир в итоге признал главным писателем континента.

Начнём с тюрьмы, потому что без неё вся остальная биография смотрится как обычный список литературных премий. 1967 год, Нигерия сползает в гражданскую войну, отделившаяся Биафра воюет с федеральным центром. Шойинка едет туда — не воевать, а договариваться, пытается организовать переговоры между сторонами. Власти реагируют предсказуемо: обвинение в помощи мятежникам, арест, а дальше — двадцать два месяца, большая часть которых прошла в одиночной камере. Без бумаги. Без книг. Почти без света.

Писал он всё равно. Между строк старых газет, зубной пастой по стене, на туалетной бумаге — если верить его же мемуарам «The Man Died». Позже эти обрывки собрались в сборник «A Shuttle in the Crypt». Звучит поэтично. По факту же — человек в темноте царапал слова, чтобы не разучиться быть собой.

Теперь про пьесу, которую не хотели видеть на празднике. В 1960 году Нигерия получает независимость от Британии, и молодому драматургу заказывают торжественную вещь к юбилею — что-то воодушевляющее, про светлое будущее. Он пишет «A Dance of the Forests». Никакого триумфа там нет. Вместо гордости за прошлое — духи предков, которые прямым текстом говорят живым: не обманывайте себя, ваша новая история будет такой же грязной, как старая, власть меняет цвет флага, а не природу человека. Организаторы праздника, мягко говоря, не в восторге. Шойинка же с самого начала отказывался быть декоративным патриотом.

Отдельная история — «Death and the King's Horseman», написанная в 1975-м. В основе — реальный случай 1946 года в Ойо: по традиции после смерти короля его конюший должен совершить ритуальное самоубийство, чтобы сопроводить правителя в загробный мир. Британский колониальный чиновник вмешивается и предотвращает ритуал — из лучших побуждений, разумеется. Итог: не спасение, а катастрофа, потому что вырванный из контекста мир не может просто взять и остановиться на середине обряда. Шойинка потом специально просил не читать пьесу как «конфликт культур» в духе школьного реферата — это конфликт метафизики с бюрократией, а бюрократия почти всегда побеждает, вот в чём беда.

Был ещё роман. «The Interpreters», 1965 год — один из первых крупных англоязычных романов нигерийского автора, про молодых интеллектуалов, вернувшихся из Европы и Америки домой и не понимающих, куда теперь себя деть. Ни героического пафоса, ни назидания. Просто люди, зависшие между двумя мирами и не свои ни в одном.

Шесть карт. Нет, стоп — не про эту дату. 1986 год, Стокгольм объявляет: Нобелевская премия по литературе присуждена Воле Шойинке. Первому чернокожему африканцу за всю историю премии. Формулировка комитета — «за создание театра огромного культурного размаха и поэтических обертонов, который формирует драму человеческого существования». Красиво, официально, немного суховато — как обычно у шведов.

А дальше он снова полез в политику, потому что иначе, видимо, не умеет. В девяностых страну возглавляет диктатор Сани Абача, начинаются казни оппозиционеров, зачистка прессы. Шойинка открыто выступает против режима — и в 1994 году бежит из страны на мотоцикле через границу, потому что паспортный контроль в такой ситуации не вариант. В 1997-м суд Абачи приговаривает его к смертной казни заочно. За что? За слова. Просто за слова, сказанные вслух там, где принято молчать.

Вот и вся ирония в одном абзаце: писателя приговаривали к смерти дважды — один раз тюрьмой без света, второй раз бумагой суда, — а он всё равно жив, всё равно пишет, всё равно, чёрт возьми, спорит с властью в свои девяносто два. Не самый плохой итог для человека, которого пытались заставить замолчать.