Лента контента

Ночь легла на посёлок — не сразу, а слоями, как пыль на забытую книгу. Сначала погасли фонари на Садовой. Потом замолчали собаки. Потом — и это Полина заметила, стоя у окна с кружкой остывшего чая — исчезли тени. Все разом, будто кто-то стёр их ластиком.

В форточку влетел мотылёк.

Не маленький, ночной, из тех что бьются о лампу и оставляют на пальцах серую пудру. Огромный, с ладонь, бледно-зелёный, будто его вырезали из лунного света и забыли покрасить. Он сел на край кружки — прямо на чай — и не утонул. Стоял на воде, как на паркете.

— Ну здравствуй, — сказал мотылёк.

Полина не закричала. Потом она будет думать — почему? Ночь, пустой дом, говорящее насекомое на чашке. Но в тот момент это показалось... уместным. Как будто именно этого она и ждала, сама не зная.

— Здравствуй, — ответила она. — Ты мне снишься?

— Нет. Но через час будешь думать, что снился. Все так думают. Удобнее.

Он взмахнул крыльями — раз, другой — и полетел к двери. Медленно, как плывут в воде бумажные кораблики; как будто воздух в комнате загустел и не хотел его отпускать.

— Идём, — бросил он, не оборачиваясь. Хотя как мотылёк оборачивается — непонятно. — У тебя мало времени.

— До чего?

— До рассвета. Очевидно.

Полина поставила кружку. Надела кеды на босу ногу — холодные, как из морозилки. Вышла за дверь.

Сад выглядел иначе. Нет — сад был тот же: три яблони, грядка с укропом, покосившийся забор. Но поверх него, как второй слой на прозрачной бумаге, лежало что-то другое. Тропинка, которой днём не существовало. Она начиналась от крыльца и уходила сквозь забор — не в калитку, а прямо сквозь доски, как будто те были нарисованы.

Мотылёк уже маячил впереди, зелёная точка в темноте.

Полина пошла.

Тропинка вела через поле — настоящее, она знала его, ходила тут за хлебом в магазин у трассы — но поле тоже изменилось. Трава доходила до пояса и светилась. Не ярко. Тускло, как светятся стрелки старых часов; как те наклейки-звёздочки, которые она в детстве лепила на потолок над кроватью и которые к утру гасли.

— Это что?

— Сны, — сказал мотылёк. Он завис перед её лицом, и Полина увидела его глаза — чёрные, круглые, в каждом по крошечной луне. — Которые люди не досмотрели. Проснулись раньше, отвлеклись, забыли. Они здесь растут.

Она потрогала одну травинку.

И увидела: девочка лет шести качается на качелях, и качели взлетают всё выше — выше деревьев, выше крыш — и девочка смеётся, а внизу бегает пёс и лает, задрав морду.

— Чей это?

— Чей-то. Не важно. Он потерян — значит, ничей.

Полина отдёрнула руку. Травинка качнулась и погасла.

— Зачем ты меня сюда привёл?

Мотылёк помолчал. У мотыльков, оказывается, бывают паузы — тяжёлые, как у людей, которые подбирают слова.

— В конце поля — дерево. На нём растёт один сон. Твой. Ты его потеряла давно, лет двадцать назад, может больше. Я точно не считал.

— И что?

— И ничего. Можешь забрать. Можешь не забирать. Я — проводник, не агитатор.

Она пошла дальше. Трава касалась ладоней, и каждое прикосновение — вспышка: чей-то полёт над морем, чьё-то Рождество с запахом мандаринов и мокрой шерсти, чей-то поцелуй — неловкий, подростковый, с привкусом жвачки. Чужие сны, тёплые и бесхозные. Полина старалась не задерживаться.

Дерево она узнала не сразу.

Оно было невысокое — ниже яблонь в её саду. Кривое. Кора серебристая, как у берёзы, но гладкая, без трещин. На ветках вместо листьев висели пузыри. Нет, не пузыри — капли? Шары? Что-то стеклянное и одновременно мягкое, размером с кулак, и внутри каждого шевелился свет.

— Который мой? — спросила Полина.

— А ты не видишь?

Она увидела.

Один — ниже остальных, на нижней ветке, почти у земли — был не серебристый, а тёплый. Янтарный. Как мёд на солнце; как свет в окнах, когда едешь мимо чужих домов зимним вечером и хочется, чтобы там кто-то ждал.

Полина протянула руку.

Шар лёг в ладонь, невесомый и горячий. И она вспомнила.

Ей было пять. Или шесть — кто считал. Она лежала в кровати, мама сидела рядом, и мама читала сказку — какую-то, не важно какую — и Полина засыпала, и в тот последний момент перед сном она точно знала, абсолютно точно, как знаешь, что небо наверху: всё будет хорошо. Не «хорошо» в смысле денег или здоровья или карьеры. А вообще. Целиком. Всё.

Она потеряла это ощущение так давно, что даже не помнила, что оно существовало.

А теперь — вот. В руке. Тёплое.

— Я могу его забрать?

— Ты уже забрала, — сказал мотылёк. — Всё. Я пойду. Точнее, полечу. Хотя «пойду» звучит солиднее, согласись.

— Подожди. Как тебя зовут?

— Мотылёк. Не усложняй.

Он взмыл — вверх, к луне, и через секунду стал просто точкой, а через две — исчез. Или слился с небом. Или был звездой с самого начала.

Полина стояла посреди поля, босая (кеды где-то потерялись, ну и ладно), с тёплым шаром в руке, и поле медленно гасло. Травинки тускнели одна за другой — как окна в доме, когда жильцы ложатся спать.

Она пошла обратно. Тропинка ещё держалась, но края уже расплывались. Забор стал снова деревянным и твёрдым. Дверь скрипнула.

Кружка стояла на подоконнике. Чай совсем остыл.

Полина легла. Шар — она положила его на подушку рядом, и он не катился, просто лежал, грел щёку. Она закрыла глаза.

Утром на подушке ничего не было. Кеды стояли у двери, сухие и чистые. За окном орали воробьи и ехал мусоровоз.

Но внутри, где-то за рёбрами, слева — точно слева, она проверила, приложив ладонь — было тепло. Негромкое, спокойное, как свет в чужих окнах зимой.

Всё будет хорошо.

Вообще. Целиком. Всё.