Лента контента

Трамвай номер двадцать восемь скрипит. Всегда скрипел, сколько Жозе на нём работает — двадцать один год, можно сказать. На подъеме к Граса, на спуске, на повороте у церкви Сан-Висенте, где рельсы заложены так круто, что каждый раз кажется — вот сейчас, вот прямо сейчас эта груда металла и дерева соскочит, покатится вниз по булыжнику, между домами, оборвёт белье на веревках. Не соскочит. Ни разу не соскочил. Двадцать один год — и ни разу.

Но ночные рейсы.

Это совсем другое.

Днем двадцать восьмой — туристический аттракцион, в общем. Толпы с телефонами, селфи, люди упакованы как сельдь в банке, жарко, пахнет потом и дешевым кремом. Дневной трамвай — хаос, больше скажет нечего.

Ночью пусто.

Три-четыре пассажира, и те не из любопытства. Просто едят, потому что нужно куда-то добраться. Ночной двадцать восьмой идет по Алфаме, по переулкам, где стены домов помнят 1755-й год (ну, не сами стены, конечно, они давно перестроены, но фундаменты те же, и память в камнях). Фонари редко горят. Тени густые, как пережженный кофе, холодные.

На остановке «Руа да Саудаде» всегда садился один человек.

Доктор, как его называл Жозе. Имя не узнал никогда. Один раз видел — помогал пассажирке с приступом астмы, спокойно, без суеты, достал ингалятор, дал подышать, проверил пульс. Руки ухоженные, сухие, ногти коротко остриженные. Всё это Жозе видел в зеркало заднего вида.

Садился в последний вагон. Одно и то же место — у правого окна, спиной к движению. Четыре остановки в пути. Выходил на «Ларго да Академия». В переулке за площадью дом стоял — трёхэтажный, зелёная дверь, никакой вывески. Тёмный, только третий этаж светил тускло-жёлтым.

Входил туда.

Жозе заметил странность не сразу. Может, через полгода. Может раньше, просто — в один момент понял: доктор не один. Формально один, но перед ним входили люди. Разные: мужчины, женщины, молодые, постарше. С чемоданами. Со взглядом людей, которые уезжают. Не в отпуск, не просто так — уезжают. Жозе видел этот взгляд тысячу раз за двадцать один год. Выходили на той же остановке, что и доктор. Входили в тот же дом.

Обратно не ехали.

Никогда.

Жозе водил последний рейс — двадцать три сорок. Спрашивал коллег: видели людей с чемоданами, ночью, «Ларго да Академия»? Нет, говорили. Не видели. Только на его рейсе. Только поздно. Только туда.

Диск в кабине — старый, поцарапанный, купленный на развале за три евро — русский голос зазвучал. Жозе не понимал слов, но мелодия... «Над небом голубым есть город золотой...» Что-то в ней было похоже на лиссабонский свет, прозрачное, щемящее. Золотой город. Cidade dourada. Город, куда уходят.

Может быть, там оказывались люди с чемоданами?

Март. Дождь. Трамвай пуст. Жозе остановился на «Ларго да Академия», заглушил мотор, вышел. Переулок узкий, мощёный чёрным базальтом, мокрый. Зелёная дверь — закрыта. Нажал звонок.

Долго ничего.

Потом шаги. Дверь открылась.

Доктор. Те же руки, портфель, взгляд.

«Вы по записи?» спросил он.

«Нет, я...» Жозе замялся. Зачем, собственно, пришёл? Что хотел спросить?

«Я помогаю людям исчезать, — сказал доктор совершенно спокойно, как будто это самое обычное дело в мире. — Есть те, кому нужно скрыться. Долги, полиция, проблемы — не важно. Я организую переезд. Новые документы, новая страна. Платят, конечно. Но работает.»

Звучало разумно. Жозе кивнул. Развернулся. Пошёл обратно к трамваю.

На полпути почувствовал запах.

Из вентиляционной решетки в стене дома — сладковатый, плотный, как жженый жир. Дым. Невидимый, но ощутимый. В три часа ночи, из дома, который отапливается электричеством? Постойте, есть труба. На задней стене. Маленькая, еле видная, вся чёрная от копоти.

«А в городе том сад, — пел голос в кабине, куда Жозе вернулся мокрый и озябший, — все травы да цветы, гуляют там животные невиданной красы...»

Город с прозрачными воротами. Куда уходят.

Жозе больше не спрашивал ничего. Водил последний рейс, высаживал пассажиров с чемоданами на «Ларго да Академия», смотрел, как они входили в зелёную дверь. И что дальше? Может, они действительно уезжали. Может, доктор помогал. Может, дым — просто плесень, сырость, мусор.

Может быть.

Но однажды — июнь, жара, жасмин, запах тины с реки Тежу — в трамвай на «Руа да Саудаде» вошла женщина с ребёнком. Чемодан. Взгляд. Девочка лет четырёх. Она села рядом с доктором. Доктор улыбнулся. Ребёнок повернулся, помахал Жозе в зеркало.

Он помахал в ответ.

Зелёная дверь закрылась за ними.

Из трубы пошёл дым.

Ника записалась к неврологу с мигренью. Или, точнее, её записала регистраторша — мигрень как мигрень, через раз валит с ног на третий год, очередь из трёх человек, стул из пластика, который пищит, если на него свалиться. Ничего особенного.

Кабинет двести семь. Табличка: «Сомов А.Д., врач-невролог, к.м.н.» Буквы облезли немного. Ника толкнула дверь.

Он сидел спиной к окну. Света было столько, что лица сначала не разглядеть — только силуэт: плечи широкие, стрижка короткая, руки на столе как две линейки. Повернулся — и Ника подумала механически: ну, доктор как доктор. Сорок лет. Может быть, тридцать восемь. Может, сорок пять. При таком свете кто разберёт.

— Садитесь.

Вопроса не было — просто приказ.

— На что жалуетесь?

Голос — монотонный, безо всяких там интонаций. Как раньше, когда часы бились в метро.

Ника села на краешек кресла. Начала рассказывать: мигрень третий год, левый висок, перед приступом видит зигзаги — мерцающие, как будто кто-то включает неоновую вывеску прямо в глазу, в зрачке. Сомов слушал. Не кивал, не писал ничего — смотрел. Вот и всё. Глаза серые. Нет, подождите, не совсем серые. Такие... блёклые? Как старая бумага, которую начали жечь, но забыли.

Он встал. Подойдёт к ней.

— Посмотрите сюда.

Палец влево, палец вправо — стандартная проверка. Но Ника смотрела не туда. Она ловила глазами его запястье — вена под манжетой халата, голубоватая, тонкая, живая, как рыбка.

— Болит сейчас?

— Что? Ах. Нет. Не болит.

Он улыбнулся. Только одним уголком рта, левым. Правый не шевельнулся. Потом Ника часто вспоминала эту улыбку — однобокую, как фасад, у которого половину обрушило.

— Препарат выпишу. Придёте через семь дней.

Она уходит. Мигрень странным образом исчезла. Ника ждала — как ждут автобус, привычно, машинально. День прошёл, два прошли, пять прошли. Ничего. Голова молчит. Но в груди завелось что-то другое: тупое, ноющее, невнятное. Словно Сомов вынул боль — а вместо неё туда что-то своё залил.

Через неделю она вернулась. Просто так. То есть причина была — контрольный приём, как в бумажке значится. Но Ника сама себе солгала бы, если бы верила. Ей просто хотелось сидеть в этом кабинете, видеть силуэт у окна, слышать голос без красок.

Сомов посмотрел на неё. Долго. Десять секунд или двадцать; сбилась со счёта.

— Прошла мигрень?

— Да.

— Зачем пришли?

Вопрос острый, как скальпель под рёбра. Ника открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Не знаю. Правда не знаю.

Он улыбнулся снова — левым уголком, как в прошлый раз. Потом встал, подошёл вплотную и сделал то, что ни один врач не обязан делать: положил ладонь ей на лоб. Просто ладонь. Теплая. Сухая. Тяжёлая.

Ника закрыла глаза.

Под его рукой мир оборвался. Не успокоился — нет, оборвался, как комната, из которой мебель вынесли. Пусто. Гулко. И в пустоте той она чувствует: движется что-то медленно, как мёд по стеклу, — из неё в него. Или из него в неё? Не разобрать.

— Лоб холодный, — сказал он.

— Рука горячая, — ответила она, не открывая глаз.

Он убрал ладонь. Ника глаза открыла — и вернулся стол, лампа, облезлая табличка, запах спирта.

Пауза.

— Четверг вечером. После восьми. Я один буду, — сказал Сомов.

Это не приглашение было. Не предложение даже. Что-то такое. Ника всю дорогу до метро слова подбирала. Диагноз? Приговор? Вызов?

В четверг стояла у двери в 20:03. Коридор пуст. Лампы мигают — половина сгорела. Больница в восьмом часу вечера выглядит совсем по-другому: не как лечебница, а как храм заброшенный. Полы гулкие. Тени.

Постучала.

— Открыто.

Сомов стоял у окна. Без халата — в водолазке чёрной, и без белого он был совсем другой. Опасный? Нет, не то. Настоящий. Как будто халат был костюм, маска, а под ним —

— Садитесь, — кивнул на кушетку.

Ника села. Скрип.

— Я вам кое-что покажу.

Он вытянул из ящика тетрадь — обычная, в клетку, уголки загнуты. Раскрыл. На странице имена. Столбик. Женские, мужские, фамилии, инициалы. Штук сорок. Больше.

— Мои пациенты, — сказал. — Те, что пришли второй раз просто так. Как вы.

Ника глядит на список. Имена разные. Даты разные: 2019-й, 2020-й, 2022-й... Почерк ровный, аккуратный, как надо докторам.

— И с ними что? — спросила.

— Выздоровели.

— Но?

Он сел рядом. Кушетка скрипнула по-другому, глуше.

— Но они потом говорили одно: «после вас я совсем другая». Не лучше. Не хуже. Другая. Будто я что-то забираю, когда лечу. — Он помолчал. — Сам не знаю, что именно.

Ника посмотрела на его руки. На те самые — тёплые, сухие, тяжелые. Руки, которые боль снимают. Руки, которые может быть и не только боль...

— Вы поэтому позвали вечером? Рассказать, что вы, ну, энергетический кровосос или что? — Ника усмехнулась. Или постаралась.

— Я позвал вас, — Сомов говорил медленно, — потому что вы первая, у кого я хочу спросить разрешение. Остальные просто уходили — и теряли. А вы вернулись.

Он протянул руку. Не ко лбу — к щеке. Пальцы замерли в сантиметре от кожи.

— Можно?

Ника не ответила. Но наклонила голову — капельку, миллиметр — навстречу.

Пальцы коснулись скулы. И снова: тишина. Пустота. Огромная, как внутри собора. И в этом месте — только они. И что-то между ними течёт: из неё в него, неостановимо.

— Не знаю, что вы берёте, — прошептала. — Но мне не жалко.

Сомов руку отдёрнул. Резко, как от ожога.

— Вот этого я и боялся, — тихо сказал.

Отвернулся к окну. За стеклом фонарь, асфальт мокрый, силуэт скамейки. Февраль. Пахнет мокрым железом.

— Через неделю приходите, — сказал, не оборачиваясь. — Если захотите. Если — так буду ждать.

Ника встала. До двери дошла. Обернулась.

Он у окна. Контур. Плечи. Руки вдоль тела — бесполезные, тяжелые. Человек, который лечит прикосновением и не знает цену.

Она вышла.

В коридоре одна лампа из шести горела. Линолеум под ногами скрипит. Ника идёт и чувствует: внутри пусто. Не плохо. Не хорошо. Просто пусто. Как комната, из которой мебель вынесли, но запах оставили.

Она уже знала: придёт в четверг.