Доктор Сомов принимает по записи

Ника записалась к неврологу с мигренью. Или, точнее, её записала регистраторша — мигрень как мигрень, через раз валит с ног на третий год, очередь из трёх человек, стул из пластика, который пищит, если на него свалиться. Ничего особенного.

Кабинет двести семь. Табличка: «Сомов А.Д., врач-невролог, к.м.н.» Буквы облезли немного. Ника толкнула дверь.

Он сидел спиной к окну. Света было столько, что лица сначала не разглядеть — только силуэт: плечи широкие, стрижка короткая, руки на столе как две линейки. Повернулся — и Ника подумала механически: ну, доктор как доктор. Сорок лет. Может быть, тридцать восемь. Может, сорок пять. При таком свете кто разберёт.

— Садитесь.

Вопроса не было — просто приказ.

— На что жалуетесь?

Голос — монотонный, безо всяких там интонаций. Как раньше, когда часы бились в метро.

Ника села на краешек кресла. Начала рассказывать: мигрень третий год, левый висок, перед приступом видит зигзаги — мерцающие, как будто кто-то включает неоновую вывеску прямо в глазу, в зрачке. Сомов слушал. Не кивал, не писал ничего — смотрел. Вот и всё. Глаза серые. Нет, подождите, не совсем серые. Такие... блёклые? Как старая бумага, которую начали жечь, но забыли.

Он встал. Подойдёт к ней.

— Посмотрите сюда.

Палец влево, палец вправо — стандартная проверка. Но Ника смотрела не туда. Она ловила глазами его запястье — вена под манжетой халата, голубоватая, тонкая, живая, как рыбка.

— Болит сейчас?

— Что? Ах. Нет. Не болит.

Он улыбнулся. Только одним уголком рта, левым. Правый не шевельнулся. Потом Ника часто вспоминала эту улыбку — однобокую, как фасад, у которого половину обрушило.

— Препарат выпишу. Придёте через семь дней.

Она уходит. Мигрень странным образом исчезла. Ника ждала — как ждут автобус, привычно, машинально. День прошёл, два прошли, пять прошли. Ничего. Голова молчит. Но в груди завелось что-то другое: тупое, ноющее, невнятное. Словно Сомов вынул боль — а вместо неё туда что-то своё залил.

Через неделю она вернулась. Просто так. То есть причина была — контрольный приём, как в бумажке значится. Но Ника сама себе солгала бы, если бы верила. Ей просто хотелось сидеть в этом кабинете, видеть силуэт у окна, слышать голос без красок.

Сомов посмотрел на неё. Долго. Десять секунд или двадцать; сбилась со счёта.

— Прошла мигрень?

— Да.

— Зачем пришли?

Вопрос острый, как скальпель под рёбра. Ника открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Не знаю. Правда не знаю.

Он улыбнулся снова — левым уголком, как в прошлый раз. Потом встал, подошёл вплотную и сделал то, что ни один врач не обязан делать: положил ладонь ей на лоб. Просто ладонь. Теплая. Сухая. Тяжёлая.

Ника закрыла глаза.

Под его рукой мир оборвался. Не успокоился — нет, оборвался, как комната, из которой мебель вынесли. Пусто. Гулко. И в пустоте той она чувствует: движется что-то медленно, как мёд по стеклу, — из неё в него. Или из него в неё? Не разобрать.

— Лоб холодный, — сказал он.

— Рука горячая, — ответила она, не открывая глаз.

Он убрал ладонь. Ника глаза открыла — и вернулся стол, лампа, облезлая табличка, запах спирта.

Пауза.

— Четверг вечером. После восьми. Я один буду, — сказал Сомов.

Это не приглашение было. Не предложение даже. Что-то такое. Ника всю дорогу до метро слова подбирала. Диагноз? Приговор? Вызов?

В четверг стояла у двери в 20:03. Коридор пуст. Лампы мигают — половина сгорела. Больница в восьмом часу вечера выглядит совсем по-другому: не как лечебница, а как храм заброшенный. Полы гулкие. Тени.

Постучала.

— Открыто.

Сомов стоял у окна. Без халата — в водолазке чёрной, и без белого он был совсем другой. Опасный? Нет, не то. Настоящий. Как будто халат был костюм, маска, а под ним —

— Садитесь, — кивнул на кушетку.

Ника села. Скрип.

— Я вам кое-что покажу.

Он вытянул из ящика тетрадь — обычная, в клетку, уголки загнуты. Раскрыл. На странице имена. Столбик. Женские, мужские, фамилии, инициалы. Штук сорок. Больше.

— Мои пациенты, — сказал. — Те, что пришли второй раз просто так. Как вы.

Ника глядит на список. Имена разные. Даты разные: 2019-й, 2020-й, 2022-й... Почерк ровный, аккуратный, как надо докторам.

— И с ними что? — спросила.

— Выздоровели.

— Но?

Он сел рядом. Кушетка скрипнула по-другому, глуше.

— Но они потом говорили одно: «после вас я совсем другая». Не лучше. Не хуже. Другая. Будто я что-то забираю, когда лечу. — Он помолчал. — Сам не знаю, что именно.

Ника посмотрела на его руки. На те самые — тёплые, сухие, тяжелые. Руки, которые боль снимают. Руки, которые может быть и не только боль...

— Вы поэтому позвали вечером? Рассказать, что вы, ну, энергетический кровосос или что? — Ника усмехнулась. Или постаралась.

— Я позвал вас, — Сомов говорил медленно, — потому что вы первая, у кого я хочу спросить разрешение. Остальные просто уходили — и теряли. А вы вернулись.

Он протянул руку. Не ко лбу — к щеке. Пальцы замерли в сантиметре от кожи.

— Можно?

Ника не ответила. Но наклонила голову — капельку, миллиметр — навстречу.

Пальцы коснулись скулы. И снова: тишина. Пустота. Огромная, как внутри собора. И в этом месте — только они. И что-то между ними течёт: из неё в него, неостановимо.

— Не знаю, что вы берёте, — прошептала. — Но мне не жалко.

Сомов руку отдёрнул. Резко, как от ожога.

— Вот этого я и боялся, — тихо сказал.

Отвернулся к окну. За стеклом фонарь, асфальт мокрый, силуэт скамейки. Февраль. Пахнет мокрым железом.

— Через неделю приходите, — сказал, не оборачиваясь. — Если захотите. Если — так буду ждать.

Ника встала. До двери дошла. Обернулась.

Он у окна. Контур. Плечи. Руки вдоль тела — бесполезные, тяжелые. Человек, который лечит прикосновением и не знает цену.

Она вышла.

В коридоре одна лампа из шести горела. Линолеум под ногами скрипит. Ника идёт и чувствует: внутри пусто. Не плохо. Не хорошо. Просто пусто. Как комната, из которой мебель вынесли, но запах оставили.

Она уже знала: придёт в четверг.