Лента контента

В Лиссабоне дожди начинаются в ноябре и не кончаются до марта. Не московские дожди — те хоть честные, лупят и уходят. Эти моросят. Сутками. Будто город кто-то подвесил в мокрой марле и забыл снять.

Я живу на Калсада-ду-Менину-Деуш, в доме с осыпающейся охряной штукатуркой и видом на черепичные крыши Алфамы. Атлельер у меня в полуподвале — выше арендовать не по карману, а ниже уже только могилы кладбища Празерес, где, как местные шутят, тоже выкладывают надгробия азулежу. Реставрирую плитку. Это такие синие штуки, ими в Португалии облицовывают все: фасады, церкви, станции метро, рыбные лавки, общественные туалеты — буквально все, что может стоять и не двигаться. Лиссабонцы на них уже не смотрят, как москвичи не смотрят на лепнину Бульварного кольца.

А я смотрю. Это моя работа.

Меня зовут Томаш. По паспорту — Фома. Но Фома в Лиссабоне звучит как фамилия садовника, поэтому пришлось привыкать. Я переехал сюда восемь лет назад — после развода, после Питера, после всего того, о чем в приличном обществе не говорят. Здесь у меня инструмент, термостат, банка с азотной кислотой, кофеварка, которую я ненавижу, но другая не помещается, и старая колонка JBL, из которой почти всегда играет Цой. Я знаю, что это пошло. Русский эмигрант, который слушает Кино в подвале на краю Европы — хуже клише не придумаешь. Но мне сорок шесть, и я давно уже забил на то, как это выглядит со стороны.

По утрам я выхожу за хлебом. Иду к булочнице на Бекко-ду-Карнейру — это переулок такой узкий, что если расставить руки, можно одновременно касаться двух домов. У сеньоры Розы лучшие паштел-де-ната во всей Алфаме, и она единственная в районе, кто не пытается со мной говорить по-английски. Дальше — через Ларгу-де-Сан-Мигел, мимо церкви, мимо старика с канарейкой в клетке (старик всегда тот же, канарейка, кажется, разные), вниз по ступенькам к Тежу. Это мой маршрут. Я хожу им шесть дней в неделю восемь лет.

Именно на этом маршруте, в самом начале декабря, ко мне подошла она.

— Сеньор русский. Мне сказали, вы умеете чистить старое.

Старуха. Маленькая, в черном — здесь так одеваются вдовы, и носят траур до смерти, иногда лет по тридцать. На голове — платок. В руках — холщовая сумка, тяжелая, видно, что тащит из последних сил. От нее пахло мятой и чем-то еще. Лежалым. Как из шкафа, который не открывали лет десять.

Я кивнул. Что мне еще было делать.

Она разложила плитки на моем столе — прямо там, не спросив. Тринадцать штук. Я считал. Все — синий азулежу, конец восемнадцатого века, скорее всего мастерская Бартоломеу Антуниша или кто-то из его учеников. Покрытые слоем копоти, жира, плесени и еще чего-то — я тогда не понял, чего. Под копотью угадывался геометрический орнамент. Стандартный. Такие плитки шли тысячами — облицовывать кухни богатых домов.

— Откуда?

— Подвал. Дом на Беку-ду-Сурраделу. Шестьдесят лет стоял закрытый. Сын мой решил продавать.

Я назвал цену. Она не торговалась. Положила купюры — старые, мятые, пахнущие тем же шкафом — и ушла, не попрощавшись. Я даже имени ее не спросил.

Дурак.

В первый вечер я работал спокойно. Поставил Цоя. «Спокойная ночь», потом еще что-то, потом по кругу. Развел слабый раствор, начал снимать верхний слой ватным тампоном. Копоть сходила медленно, неохотно — будто плитка не хотела показывать, что под ней. Я тогда не придал этому значения. Старые азулежу часто капризничают.

К полуночи я очистил первую плитку.

И застыл.

Под орнаментом — в самой сердцевине плитки, между четырьмя завитками — было лицо. Не нарисованное. Проступившее. Будто кто-то изнутри глины медленно вдавливал в глазурь свою физиономию. Мужское. Молодое. Глаза закрыты. Рот приоткрыт — как у человека, который собирается что-то сказать, но засыпает.

Я снял очки. Протер. Снова надел.

Лицо никуда не делось.

Из колонки Цой пел:

«Крыши домов дрожат под тяжестью дней,
Небесный пастух пасет облака.
Город стреляет в ночь дробью огней,
Но ночь сильней, ее власть велика.»

Я выключил музыку.

Тишина в полуподвале — она специальная. Толстые стены восемнадцатого века, узкое окно под потолком, дверь, обитая войлоком от сквозняков. Звук с улицы сюда не доходит. Только мое дыхание. И капля из крана, которую я обещаю себе починить уже третий год.

Я взял вторую плитку.

Начал чистить.

К трем часам ночи под копотью проступило второе лицо. Женское. Старше первого. Тоже с закрытыми глазами.

К утру — третье. Ребенок. Мальчик, лет восьми.

Я сидел и смотрел на них.

Знаете, в реставрации есть такое явление — «теплопроявление». Когда под влиянием времени и температуры из-под верхнего слоя глазури проступают подмалевки или скрытые слои. Это бывает. Это объяснимо. Я цеплялся за это объяснение, как утопающий — за плавник акулы.

Плитки я закрыл тряпкой и пошел наверх. Спать. Не спалось. К одиннадцати утра я был у архива на Кампу-де-Сантана. Искал — что было на Беку-ду-Сурраделу. Кому принадлежал дом.

Архивистка попалась хорошая, разговорчивая. Принесла мне папку. Дом построен в 1782-м. До семидесятых годов прошлого века принадлежал семье. Фамилию я называть не буду — вы ее все равно не знаете, а мне до сих пор страшно ее писать. Скажу так: в шестьдесят четвертом году в подвале этого дома обнаружили нечто, о чем лиссабонские газеты тогда писали сдержанно, а испанские — взахлеб, потому что нечто было связано с похожей историей на их стороне границы, чуть южнее, в андалусской деревне, где у одной хозяйки на кухонном полу проступали лица. Тоже на плитках. Тоже сами собой. Случай был знаменитый, его потом и физики изучали, и психологи, и церковь приезжала.

Но никто не задал главного вопроса.

Откуда плитки.

И кто их клал.

Я закрыл папку. Поблагодарил архивистку. Вышел на улицу. Декабрьский дождь сыпал на Кампу-де-Сантана, голуби сидели на голове памятника какому-то военному, трамвай номер двадцать восемь скрипел на повороте. Все было так, как всегда. Лиссабон занимался своими делами.

Я вернулся в полуподвал.

Плитки лежали под тряпкой. Тринадцать штук.

Я их пересчитал.

Их было четырнадцать.

Четырнадцатая — поверх остальных, точно посередине. Чистая. Без копоти. Без орнамента. Просто лицо. Женское. С открытыми глазами.

Глаза смотрели на меня.

Я узнал ее сразу.

Та старуха. Только молодая. Лет тридцати. И — я готов поклясться на чем угодно — она мне подмигнула.

С тех пор прошло три недели. Я больше не выхожу за хлебом по утрам. Сеньора Роза, наверное, думает, что я заболел. Старик с канарейкой, наверное, ничего не думает — он уже лет десять никого не замечает.

Плитки я не выбросил. Не смог. Сложил в ящик, ящик — в дальний угол, на ящик — старый плед. Иногда мне кажется, что из-под пледа доносится звук. Тихий. Будто кто-то скребется изнутри ногтем по глазури.

Иногда мне кажется, что это просто капля из крана.

Я ее до сих пор не починил.

А вчера, когда я возвращался из булочной — впервые за три недели вышел — на стене дома напротив, на старой облицовке азулежу, которая там висит лет сто, под одной из плиток проступило новое лицо.

Мужское.

С моим носом.

Лиссабон стоит на семи холмах, как Рим, только мокрее. Альфама — самый старый район, лабиринт, в котором жители ориентируются по запахам: тут сардины жарят, тут стирку вешают, тут фаду поют по вечерам. Трамвай номер двадцать восемь карабкается по Руа-да-Кондеш, дребезжа, как старая шкатулка.

Жоао держал кондитерскую на Руа-душ-Бакальяуэрос — в самой нижней части Альфамы, ближе к Тежу. Кондитерская называлась «Падария да Аво» — «Пекарня Бабушки», в честь его бабушки Розы, которая ее открыла в сорок седьмом году.

Жоао пек пастейш-де-ната. Те самые португальские заварные пирожные. Лучшие в районе, многие говорили — лучшие в Лиссабоне, хотя признаваться не хотели, потому что в Белене стоит знаменитая «Каза Пастейш», и положено хвалить ее.

Ему было сорок семь. Не женат. Жил в той же квартире, что и работал: первый этаж — пекарня, второй — дом. Подъемник еды между этажами — старый, еще бабушкин, на тросах.

Любил две вещи: фаду в исполнении Амалии Родригеш (других не признавал, говорил «после Амалии — пустота») и красное вино «Дауро» из лавочки Сезара на углу.

Рецепт пастейш у него был свой. Не от бабушки. Бабушкин — обычный, традиционный. Свой — он разработал в тридцать пять, после смерти матери, когда занялся выпечкой всерьез. Тесто — слоеное, тоньше бумаги. Крем — заварной, с лимонной цедрой и щепоткой корицы. Температура духовки — двести семьдесят градусов. Время — ровно девять минут двадцать секунд.

И еще одно. Он никогда не пек, если у него была свежая рана.

Это была семейная примета. Бабушка говорила: «Кровь в тесте — несчастье на год». Жоао не верил в приметы — но придерживался. Срезал палец, порезал руку — закрывал пекарню на день. Открывал, когда заживало.

В октябре одиннадцатого года к нему пришла клиентка. Молодая женщина, лет двадцать пять, темные волосы, бледная, в черном платье, как из старого фильма. Она стала приходить каждый день. Заказывала шесть пастейш. Платила, никогда не разговаривала, кроме «Боа тарде».

Жоао думал, она в трауре. Не приставал.

В декабре, в холодный день, когда с Тежу дул сырой ветер, он порезал палец, нарезая лимонную цедру. Глубоко. Кровь капнула в крем. Одна капля.

Он посмотрел.

Капля — маленькая, красная — растворилась в желтой массе. Не было видно.

Жоао постоял. Подумал. Бабушкина примета. Закрыть пекарню?

Но завтра — Святой Николай, заказов много. Денег и так не хватало. Он не закрыл. Он размешал. Испек. Продал.

Вечером, когда мыл посуду, по радио шел вечерний эфир. Сосед-радиолюбитель ловил пиратскую станцию — у нее была странная программа, русский рок и португальские субтитры. ДДТ.

«Это все, что останется после меня,
Это все, что возьму я с собой»

Жоао мыл противни. Не слушал толком.

На следующий день женщина в черном пришла. Купила шесть пастейш. Молча. Ушла.

Вечером — стук в дверь. Жоао открыл. На пороге — она. Без пакета. С чем-то завернутым в газету.

— Сеньор Жоао. Вы испекли вчера с кровью. Я знаю.

— Откуда?

— Я чувствую. Я все чувствую.

Она развернула газету. В ней лежали те самые шесть пастейш. Со вчерашнего дня. Не съеденные. Они были — он смотрел и не верил — целые. Не зачерствели. Не покрылись плесенью. Свежие.

— Я не ем такое, — сказала она. — Я не могу. Но я не могу и выкинуть. Возьмите обратно. Сожгите.

— Я... — начал Жоао.

Женщина смотрела на него очень спокойно. Глаза у нее были — он только сейчас заметил — слишком темные. Без зрачков. Просто черные.

Кошка во дворе — рыжая, чужая, не его — забралась за ее спину, посмотрела на пастейш в газете и зашипела. Долго, утробно.

— Меня зовут Розалинда, — сказала женщина. — Я ваша бабушка. Я умерла в шестьдесят восьмом. Вы меня не помните, вы были маленький.

Она положила газету на порог и пошла прочь. Свернула в переулок. Исчезла.

Жоао стоял в дверях. На улице холодало. Тежу шумел вдалеке.

Он взял газету. Внес в дом. Развернул камин. Сжег все шесть пастейш — они горели странно, дольше обычного, как будто внутри был жир, не крем.

С тех пор он соблюдает примету. Если порез — не печет. Если нарыв — не печет. Даже если заусенец — день перерыв.

Кондитерская работает. Туристы хвалят. Пастейш-де-ната «Падария да Аво» — лучшие в Альфаме.

Иногда, очень редко, к нему приходит женщина в черном. Ничего не покупает. Просто стоит у витрины. Смотрит. Уходит.

Жоао кивает ей. Она кивает в ответ.

Это его бабушка. Они теперь хорошо ладят.

Четыре года Бернарду работал ночным охранником в Океанариуме. Работа — так себе. Ходишь по залам, датчики проверяешь, слушаешь бульканье воды за толстым стеклом. Медузы дрейфуют в синей подсветке. Акулы висят в толще, подвешенные за невидимые нити. Тишина. Только иногда луна-рыба ткнется мордой в акрил, и в груди что-то дёргается, как рыба на крючке.

В ту ночь — двадцать третьего ноября — Бернарду шел привычным маршрутом по техническому этажу. Трубы, насосы, запах хлора и морской соли. Фонарь выхватывал бетонные стены. Каждую трещину знал.

Вот почему дверь его остановила.

Она была между насосной станцией и электрощитовой. Серая, металлическая, с облупленной краской. Самая обычная — только вчера ее тут не было. И позавчера. И все четыре года.

Доставал план здания. Прогнал пальцем по схеме этажа. Насосная. Электрощитовая. Между ними — стена. Сплошная. Никакой двери. Никакого помещения.

Потянул ручку. Заперто.

В наушниках крутилась старая песня — ее напевала мать, когда он был маленьким, а она слушала кассеты, привезенные соседом-моряком. «Группа крови на рукаве, мой порядковый номер на рукаве, пожелай мне удачи в бою, пожелай мне не остаться в этой траве...» Слова русские, никогда их толком не понимал, но мелодия — вот она вызывала в животе нечто холодное, ледяное, как сквозняк по спине. Сейчас звучала особенно.

На следующую смену пришел с ключами. Ни один не подошел. Попросил мастер-ключ у дневного техника Жоау.

— Какая дверь? — переспросил Жоау.

— Между насосной и щитовой.

Жоау посмотрел, как на человека, заговорившего на языке, которого не существует.

— Там стена, Бернарду. Просто стена.

Повел Жоау вниз. Дверь была на месте. Жоау побледнел, потрогал металл, отдернул руку. Ледяная, хотя трубы с горячей водой шли в полуметре.

— Наверное, замуровали при реконструкции, — сказал Жоау неуверенно. — Старое помещение. Забыли убрать с чертежей.

Логично. Кроме одной детали: Бернарду ходил этим коридором полторы тысячи раз. Двери не было.

На третью ночь пришел с болгаркой. Резал замок двадцать минут — искры летели на бетон, отражались в лужицах конденсата. Замок упал. Дверь открылась внутрь с тяжелым нехорошим вздохом. Воздух потянулся из неё, воздух, который жил в запечатанности, в темноте, годами не видя света.

Три на четыре метра. Голые стены. Бетонный пол, в котором — желоб. Канавка, ведущая к круглому стоку в центре. Зачем помещению за стеной Океанариума сток в полу?

На стене — крючки. Ржавые, мясницкие. Семь штук, на равном расстоянии. Под каждым — темное пятно, впитавшееся в бетон так глубоко, что никакой химией не вытравишь. Бернарду присел, посветил фонарем. Пятна бурые. Он не эксперт, но вырос в деревне, резал кроликов и свиней. Знает, как выглядит старая кровь.

В углу — детская коляска. Пустая. Старого образца, может, сороковых годов. Ткань истлела, остался каркас. Рядом — стопка конвертов, перевязанных бечевкой. Верхний хрустнул, как осенний лист.

Фотография. Женщина, молодая, темноволосая, с испуганными глазами. На обороте — дата: 1953. И одно слово: «готово».

Бернарду вышел. Закрыл дверь. Сел на пол коридора. Рыбы плавали за стеклом этажом выше. Насосы гудели.

Полиция приехала к восьми утра. Обследовали комнату, сток. Сток вел в канализацию, а та — в Тежу. Конвертов было сорок три. Сорок три фотографии. Сорок три раза — «готово».

Архивная проверка: до Океанариума здесь пансион стоял. Владелец — уважаемый человек, меценат, строитель. Сам проектировал здание. Сам нанимал рабочих. Сам замуровывал ненужные двери. Умер в семьдесят первом. Газета — некролог на полполосы. Благодарный город. Скорбящие вдовы его фонда.

Вдовы.

Бернарду уволился через неделю. Но прежде чем уйти, прошел тем коридором последний раз. Между насосной и щитовой была стена. Сплошная. Никакой двери. Только на полу у стены сидел рыжий кот, которого он никогда раньше в Океанариуме не видел. Кот смотрел на бетон. Не мигая. Не отворачиваясь. Словно видел сквозь стену то, что Бернарду видеть больше не хотел.

Иногда здания помнят лучше людей. Иногда — показывают.

Трамвай номер двадцать восемь скрипит. Всегда скрипел, сколько Жозе на нём работает — двадцать один год, можно сказать. На подъеме к Граса, на спуске, на повороте у церкви Сан-Висенте, где рельсы заложены так круто, что каждый раз кажется — вот сейчас, вот прямо сейчас эта груда металла и дерева соскочит, покатится вниз по булыжнику, между домами, оборвёт белье на веревках. Не соскочит. Ни разу не соскочил. Двадцать один год — и ни разу.

Но ночные рейсы.

Это совсем другое.

Днем двадцать восьмой — туристический аттракцион, в общем. Толпы с телефонами, селфи, люди упакованы как сельдь в банке, жарко, пахнет потом и дешевым кремом. Дневной трамвай — хаос, больше скажет нечего.

Ночью пусто.

Три-четыре пассажира, и те не из любопытства. Просто едят, потому что нужно куда-то добраться. Ночной двадцать восьмой идет по Алфаме, по переулкам, где стены домов помнят 1755-й год (ну, не сами стены, конечно, они давно перестроены, но фундаменты те же, и память в камнях). Фонари редко горят. Тени густые, как пережженный кофе, холодные.

На остановке «Руа да Саудаде» всегда садился один человек.

Доктор, как его называл Жозе. Имя не узнал никогда. Один раз видел — помогал пассажирке с приступом астмы, спокойно, без суеты, достал ингалятор, дал подышать, проверил пульс. Руки ухоженные, сухие, ногти коротко остриженные. Всё это Жозе видел в зеркало заднего вида.

Садился в последний вагон. Одно и то же место — у правого окна, спиной к движению. Четыре остановки в пути. Выходил на «Ларго да Академия». В переулке за площадью дом стоял — трёхэтажный, зелёная дверь, никакой вывески. Тёмный, только третий этаж светил тускло-жёлтым.

Входил туда.

Жозе заметил странность не сразу. Может, через полгода. Может раньше, просто — в один момент понял: доктор не один. Формально один, но перед ним входили люди. Разные: мужчины, женщины, молодые, постарше. С чемоданами. Со взглядом людей, которые уезжают. Не в отпуск, не просто так — уезжают. Жозе видел этот взгляд тысячу раз за двадцать один год. Выходили на той же остановке, что и доктор. Входили в тот же дом.

Обратно не ехали.

Никогда.

Жозе водил последний рейс — двадцать три сорок. Спрашивал коллег: видели людей с чемоданами, ночью, «Ларго да Академия»? Нет, говорили. Не видели. Только на его рейсе. Только поздно. Только туда.

Диск в кабине — старый, поцарапанный, купленный на развале за три евро — русский голос зазвучал. Жозе не понимал слов, но мелодия... «Над небом голубым есть город золотой...» Что-то в ней было похоже на лиссабонский свет, прозрачное, щемящее. Золотой город. Cidade dourada. Город, куда уходят.

Может быть, там оказывались люди с чемоданами?

Март. Дождь. Трамвай пуст. Жозе остановился на «Ларго да Академия», заглушил мотор, вышел. Переулок узкий, мощёный чёрным базальтом, мокрый. Зелёная дверь — закрыта. Нажал звонок.

Долго ничего.

Потом шаги. Дверь открылась.

Доктор. Те же руки, портфель, взгляд.

«Вы по записи?» спросил он.

«Нет, я...» Жозе замялся. Зачем, собственно, пришёл? Что хотел спросить?

«Я помогаю людям исчезать, — сказал доктор совершенно спокойно, как будто это самое обычное дело в мире. — Есть те, кому нужно скрыться. Долги, полиция, проблемы — не важно. Я организую переезд. Новые документы, новая страна. Платят, конечно. Но работает.»

Звучало разумно. Жозе кивнул. Развернулся. Пошёл обратно к трамваю.

На полпути почувствовал запах.

Из вентиляционной решетки в стене дома — сладковатый, плотный, как жженый жир. Дым. Невидимый, но ощутимый. В три часа ночи, из дома, который отапливается электричеством? Постойте, есть труба. На задней стене. Маленькая, еле видная, вся чёрная от копоти.

«А в городе том сад, — пел голос в кабине, куда Жозе вернулся мокрый и озябший, — все травы да цветы, гуляют там животные невиданной красы...»

Город с прозрачными воротами. Куда уходят.

Жозе больше не спрашивал ничего. Водил последний рейс, высаживал пассажиров с чемоданами на «Ларго да Академия», смотрел, как они входили в зелёную дверь. И что дальше? Может, они действительно уезжали. Может, доктор помогал. Может, дым — просто плесень, сырость, мусор.

Может быть.

Но однажды — июнь, жара, жасмин, запах тины с реки Тежу — в трамвай на «Руа да Саудаде» вошла женщина с ребёнком. Чемодан. Взгляд. Девочка лет четырёх. Она села рядом с доктором. Доктор улыбнулся. Ребёнок повернулся, помахал Жозе в зеркало.

Он помахал в ответ.

Зелёная дверь закрылась за ними.

Из трубы пошёл дым.