Лента контента

В Порту туман с Дору поднимается ночью — медленно, как кошка, которая никуда не торопится. Я работаю ночным сторожем в винных погребах Вила-Новы-ди-Гая, на той стороне реки, где над крышами горят красные неоновые буквы старых марок порто: Sandeman, Cálem, Ferreira. Я работаю в маленькой кинте, которая давно не выпускает вино — только хранит. Старые бочки, дубовые, по триста литров. Некоторые — с 1937 года.

Меня зовут Жуан. Мне пятьдесят восемь.

До этого я двадцать лет водил трамвай по Линии 1 — от Инфанте до Пасу-ди-Аркуш, вдоль реки. Знаю каждый камень мостовой на Рибейре, каждую трещину на стене старого Сан-Бенту. Город у меня в крови, как порто в этих бочках. Жена ушла в девяносто шестом, дети выросли, разъехались. Сын в Лиссабоне, дочь — в Лондоне. Звонят на Рождество. Иногда чаще.

Кинта называется «Quinta da Sombra Velha». Старая Тень. Хозяин — сеньор Албукерке, лет восьмидесяти, носит твидовый пиджак даже в августе. Платит наличными, не задает вопросов. Я люблю таких работодателей. Я люблю, когда меня оставляют в покое.

Моя смена — с десяти вечера до шести утра. Я обхожу погреба три раза за ночь: в полночь, в три, в пять. Между обходами — сижу в каморке у входа, читаю газету, пью кофе. Кофе — обязательно эспрессо, без сахара, в маленьком стеклянном стакане, как в кафе на Руа-да-Алфандега. Я туда хожу днем, к Антониу, который варит лучший бика в районе. Он насыпает корицу на блюдце. Я ее сметаю — не люблю сладкого.

В погребе сто двадцать восемь бочек. Я их пронумеровал — для себя. Сеньор Албукерке не просил, но мне так спокойнее. Знать, что все на месте.

В октябре я заметил.

Бочка номер девятнадцать.

Она стояла в третьем ряду, у северной стены, рядом с водостоком. Я обходил ее сотни раз — ничего необычного. Дуб потемнел от времени, обручи ржавые, на боку — выжженный год: 1952. И вдруг — в одну из ночей — я почувствовал запах.

Не винный.

Не плесень.

Что-то другое. Сладковатое, тяжелое, как будто кто-то оставил в погребе букет лилий и забыл. Но лилий не было. И никого не было — ключи только у меня и у сеньора Албукерке.

Я постучал по бочке. Звук — глухой. Не как у полной, не как у пустой. Что-то среднее. Странное.

На следующую ночь я принес фонарь и наклонился к самой бочке. Запах был сильнее. И еще — я услышал. Не звук, нет. Скорее, ощущение звука. Как будто внутри что-то очень медленно сдвинулось.

Я поднялся в каморку. Налил себе портвейна — у меня была своя бутылка, обычный руби, ничего особенного. Включил радио. Старое, ламповое, ловит только пару станций. Поймал какую-то ночную программу, диджей крутил русскую музыку — не знаю почему. В Порту иногда такое бывает. Эмигрантские волны.

Голос пел:

«С причала рыбачил апостол Андрей,
А Спаситель ходил по воде.
И Андрей доставал из воды пескарей,
А Спаситель — погибших людей...»

Я не понимаю по-русски. Но мне перевели когда-то — в трамвае ехала туристка, объясняла спутнику. Я запомнил.

Погибших людей. Из воды.

Я спустился обратно в погреб.

Запах стал сильнее. Я подошел к девятнадцатой. Положил руку на дуб. Теплый. Слегка теплый — а в погребе всегда четырнадцать градусов, всегда. Это закон. Бочка не может быть теплой.

Я позвонил сеньору Албукерке утром.

Он приехал в час дня. Долго стоял перед бочкой. Молча. Потом сказал:

— Жуан, ты хороший человек. Иди домой. Я разберусь.
— Сеньор, может, позвать кого-то? Полицию...
— Иди домой, Жуан.

Я ушел. Шел по Кайш-да-Рибейре, смотрел на лодки-рабелуш, на красные крыши, на собор Се вдалеке. Туман таял. Утро как утро.

Вечером я вернулся на смену. Бочки номер девятнадцать не было.

На ее месте стояла другая. Новая. Светлый дуб, без номера, без года. Сеньор Албукерке оставил мне записку: «Старая дала течь. Заменил. Спасибо».

Я не стал спрашивать.

Но в ноябре, когда я разбирал старые газеты в каморке — сеньор Албукерке хранил их с восьмидесятых — я наткнулся на статью. 1987 год. «Жуан Антониу Феррейра, 23, исчез после ночной смены на винной кинте в Вила-Нова-ди-Гая». Фотография молодого парня, улыбающегося. Под фотографией — мелким шрифтом: «Один из двенадцати рабочих кинты, пропавших за последние семь лет. Полиция не находит связи».

Двенадцать.

Я посчитал бочки заново. Сто двадцать восемь. Из них двенадцать — с темным, потемневшим дубом, без года или с очень старыми датами. Включая ту, что заменили.

Я работаю здесь третий год.

Я не уволюсь. Куда мне идти? Жена ушла, дети звонят на Рождество. Сеньор Албукерке платит хорошо.

Но я больше не подхожу к северной стене.

И когда радио ночью ловит русскую станцию — а оно ловит, в последнее время чаще, — я выключаю его. Не хочу слышать про погибших людей из воды.

В Дору вода темная. И туман поднимается медленно.

Лиссабон стоит на семи холмах, как Рим, только мокрее. Альфама — самый старый район, лабиринт, в котором жители ориентируются по запахам: тут сардины жарят, тут стирку вешают, тут фаду поют по вечерам. Трамвай номер двадцать восемь карабкается по Руа-да-Кондеш, дребезжа, как старая шкатулка.

Жоао держал кондитерскую на Руа-душ-Бакальяуэрос — в самой нижней части Альфамы, ближе к Тежу. Кондитерская называлась «Падария да Аво» — «Пекарня Бабушки», в честь его бабушки Розы, которая ее открыла в сорок седьмом году.

Жоао пек пастейш-де-ната. Те самые португальские заварные пирожные. Лучшие в районе, многие говорили — лучшие в Лиссабоне, хотя признаваться не хотели, потому что в Белене стоит знаменитая «Каза Пастейш», и положено хвалить ее.

Ему было сорок семь. Не женат. Жил в той же квартире, что и работал: первый этаж — пекарня, второй — дом. Подъемник еды между этажами — старый, еще бабушкин, на тросах.

Любил две вещи: фаду в исполнении Амалии Родригеш (других не признавал, говорил «после Амалии — пустота») и красное вино «Дауро» из лавочки Сезара на углу.

Рецепт пастейш у него был свой. Не от бабушки. Бабушкин — обычный, традиционный. Свой — он разработал в тридцать пять, после смерти матери, когда занялся выпечкой всерьез. Тесто — слоеное, тоньше бумаги. Крем — заварной, с лимонной цедрой и щепоткой корицы. Температура духовки — двести семьдесят градусов. Время — ровно девять минут двадцать секунд.

И еще одно. Он никогда не пек, если у него была свежая рана.

Это была семейная примета. Бабушка говорила: «Кровь в тесте — несчастье на год». Жоао не верил в приметы — но придерживался. Срезал палец, порезал руку — закрывал пекарню на день. Открывал, когда заживало.

В октябре одиннадцатого года к нему пришла клиентка. Молодая женщина, лет двадцать пять, темные волосы, бледная, в черном платье, как из старого фильма. Она стала приходить каждый день. Заказывала шесть пастейш. Платила, никогда не разговаривала, кроме «Боа тарде».

Жоао думал, она в трауре. Не приставал.

В декабре, в холодный день, когда с Тежу дул сырой ветер, он порезал палец, нарезая лимонную цедру. Глубоко. Кровь капнула в крем. Одна капля.

Он посмотрел.

Капля — маленькая, красная — растворилась в желтой массе. Не было видно.

Жоао постоял. Подумал. Бабушкина примета. Закрыть пекарню?

Но завтра — Святой Николай, заказов много. Денег и так не хватало. Он не закрыл. Он размешал. Испек. Продал.

Вечером, когда мыл посуду, по радио шел вечерний эфир. Сосед-радиолюбитель ловил пиратскую станцию — у нее была странная программа, русский рок и португальские субтитры. ДДТ.

«Это все, что останется после меня,
Это все, что возьму я с собой»

Жоао мыл противни. Не слушал толком.

На следующий день женщина в черном пришла. Купила шесть пастейш. Молча. Ушла.

Вечером — стук в дверь. Жоао открыл. На пороге — она. Без пакета. С чем-то завернутым в газету.

— Сеньор Жоао. Вы испекли вчера с кровью. Я знаю.

— Откуда?

— Я чувствую. Я все чувствую.

Она развернула газету. В ней лежали те самые шесть пастейш. Со вчерашнего дня. Не съеденные. Они были — он смотрел и не верил — целые. Не зачерствели. Не покрылись плесенью. Свежие.

— Я не ем такое, — сказала она. — Я не могу. Но я не могу и выкинуть. Возьмите обратно. Сожгите.

— Я... — начал Жоао.

Женщина смотрела на него очень спокойно. Глаза у нее были — он только сейчас заметил — слишком темные. Без зрачков. Просто черные.

Кошка во дворе — рыжая, чужая, не его — забралась за ее спину, посмотрела на пастейш в газете и зашипела. Долго, утробно.

— Меня зовут Розалинда, — сказала женщина. — Я ваша бабушка. Я умерла в шестьдесят восьмом. Вы меня не помните, вы были маленький.

Она положила газету на порог и пошла прочь. Свернула в переулок. Исчезла.

Жоао стоял в дверях. На улице холодало. Тежу шумел вдалеке.

Он взял газету. Внес в дом. Развернул камин. Сжег все шесть пастейш — они горели странно, дольше обычного, как будто внутри был жир, не крем.

С тех пор он соблюдает примету. Если порез — не печет. Если нарыв — не печет. Даже если заусенец — день перерыв.

Кондитерская работает. Туристы хвалят. Пастейш-де-ната «Падария да Аво» — лучшие в Альфаме.

Иногда, очень редко, к нему приходит женщина в черном. Ничего не покупает. Просто стоит у витрины. Смотрит. Уходит.

Жоао кивает ей. Она кивает в ответ.

Это его бабушка. Они теперь хорошо ладят.