Лента контента

В Бресте я работаю мужским мастером в парикмахерской у памятника Гоголю. Это в самом центре, на Советской — нашей пешеходной, любимой брестовской, с фонарщиком, который каждый вечер в шесть с лесенкой выходит зажигать настоящие керосиновые фонари. Туристы это любят. Местные посмеиваются, но смотреть все равно идут.

Меня зовут Леонид Иосифович. Шестьдесят шестого. Работаю с тысяча девятьсот восемьдесят второго. Сорок один год. Девяносто процентов рабочей жизни — в одном и том же кресле.

Стригу мужчин. Только мужчин. Женщин я как-то не понимаю — слишком много нужно слушать, прежде чем стричь. С мужчиной все проще: «как обычно», «короче по бокам», «сделайте, чтоб было поприличнее». Я с этим управляюсь.

Инструмент у меня свой. Бритвы — три штуки, опасные, золингенские, мне их подарил тесть в восемьдесят втором, в день свадьбы. Точу их ремнем — кожаным, дедовским, сорок лет назад тесть тот же ремень мне передал. Ремень потерял половину упругости, но я его люблю.

Живу на Машерова, в кирпичной хрущевке. До работы — двадцать минут пешком, через мост над крепостным каналом. Зимой холодно, но я хожу пешком всегда. Привычка.

Клиенты у меня свои. Постоянные. Многие — со студенчества. Некоторые приходят с сыновьями. Я их детей помню маленькими, на коленях у отцов, в страхе перед бритвой.

В тот ноябрь, в субботу, зашел клиент.

Я его не знал. Это уже было странно. Я в субботу принимаю только по записи, и все записи — мои постоянные.

Он вошел без стука. Высокий, худой, лет шестидесяти. Серое пальто. Шляпа. Лицо чистое — не нужна была ни стрижка, ни бритье. Волосы коротко стрижены, на щеках — гладко.

«Здравствуйте. У вас можно подстричься?»

Я посмотрел в записную книжку — у меня там бумажная, советская, в коленкоровой обложке. Через пятнадцать минут — Колосов, мой клиент с восемьдесят пятого.

«Извините. Не успею, у меня запись».

Он постоял. Потом сказал: «Пожалуйста. Совсем коротко. Десять минут».

Голос у него был ровный. Странно — спокойный, без просьбы. Не уговаривал. Утверждал.

Я кивнул сам себе. Посадил его в кресло.

Накрыл пелериной. Взял ножницы.

Пока работал — он молчал. Я тоже. Это редкость — обычно клиенты болтают. Этот сидел прямо, смотрел в зеркало, не моргая.

Я резал волосы.

И в какой-то момент заметил: ножницы у меня в руках двигались не туда, куда я хотел. Они шли своим путем. Я не управлял.

Я остановил руку.

Клиент в зеркале посмотрел на меня. Прямо. Спокойно.

«Продолжайте», — сказал он.

Я продолжил. Не своей волей. Руки шли сами.

Я резал. Ровно. Точно. Уверенно.

Я постригся.

Когда поднял глаза — в зеркале сидел я. Сорок лет назад. Молодой. Только начавший. С черными еще волосами и тонкой шеей.

Я моргнул.

Кресло было пустое.

Передо мной — кресло, пелерина, на полу — волосы. Седые. Мои.

Клиента не было.

Я положил ножницы. Сел. Закурил, хотя не курил в зале никогда.

Из радио тихо играло:

«Романс, ну спой, не молчи,
Пусть будет светлей ночь...»

Сплин. Васильев.

Вошел Колосов. Точно вовремя.

Улыбнулся.

«Здравствуйте, Леня Иосифович. Что-то ты сам себя постриг? Помолодел лет на пятнадцать».

Я посмотрел в зеркало.

В зеркале сидел я. Семидесятилетний. С седыми волосами. С седой щетиной. С усталым лицом.

Колосов на меня смотрел и улыбался.

«Леня. Ты че затих. Иди подровняй мне, давай».

Я встал. Накрыл его пелериной. Взял ножницы.

С тех пор каждое утро, придя в зал, я первым делом смотрю в зеркало.

Иногда в нем — я молодой. На две-три секунды. Потом снова я нынешний.

Я не думаю об этом долго.

Я просто стригу. Сорок один год — одна и та же работа.

Когда-нибудь, я надеюсь, придет клиент, которого я снова не буду знать, и я его постригу. И в зеркале сяду я. Сорок лет назад.

И кресло, может, станет пустым уже окончательно.