Лента контента

Я ехал быстро, по мокрому, и встречные фары разрослись в два белых солнца. Потом был удар — долгий, звенящий, будто ударили в большой колокол и я оказался внутри. И тишина.

Я работаю фельдшером на скорой двадцать лет. Я всю жизнь ездил к чужим авариям, вытаскивал людей из железа. И где-то в затылке у меня всегда сидело знание, что однажды будет и моя. Вот она и была.

Только очнулся я не в кювете.

Скамья. Длинная, деревянная, отполированная тысячами спин. Высокий потолок, лепнина в углах, одинокая лампа под жестяным абажуром. Пахло мокрой шинелью, махоркой, хлоркой и еще чем-то вокзальным, несмываемым. В углу шумел титан — большой медный бак с кипятком, из краника капало. За черными окнами лежала ночь, и по стеклу ползли струйки — не дождь, а тот мокрый снег, что бывает в начале весны, когда на Волге еще только трещит лед.

На стене — часы с распахнутым маятником и бумажный плакат с расписанием. Кострома. Год я узнал по всему сразу — по шрифту, по людям, по тому, как горит эта единственная лампа. Середина шестидесятых. Потом уточню — шестьдесят пятый, ранняя весна.

Я был жив. Руки свои, ноги свои, даже куртка моя. Только куда я попал — непонятно, и зачем.

А потом я услышал кашель.

Напротив, через проход, сидела женщина. Молодая, в сером пальто с вытертым воротником, платок сбился на плечи. На руках — ребенок, года три, замотанный в одеяло. И он кашлял. Не просто кашлял — лаял. Грубо, сипло, с присвистом на вдохе, и после каждого приступа хватал воздух так, что было слышно, как ему не хватает.

У меня внутри все подобралось само. Двадцать лет на скорой — это не забывается даже на том свете, видно.

Я встал, подошел, присел на корточки.

— Давно так кашляет?

Женщина вскинулась, прижала ребенка:

— Вам чего? Спит он почти.

— Я фельдшер. Медик. Давно так — лающе, с присвистом на вдохе?

Она посмотрела на меня — измученно, с той подозрительностью, с какой уставший человек смотрит на нежданную помощь.

— С вечера. Горло схватило. Мы к сестре едем, в Галич, у нас в деревне фельдшерский пункт закрыт, фельдшерица в отпуске. А поезд только утром, в шесть. Я думала, до утра дотерпим...

Я слушал ребенка. Приложил ухо к спинке — стетоскопа, конечно, не было. Круп. Ложный круп, стеноз гортани — отек сужает дыхательное горло, и ребенку все труднее протолкнуть воздух. Ночью всегда хуже. До утра такой может и не дотерпеть — задохнется.

В моей машине был бы небулайзер, гормоны в ампулах, кислород. Здесь, на ночном костромском вокзале шестьдесят пятого года, не было ничего.

Ничего, кроме того, что я знал.

— Так, — сказал я. — Слушайте меня и делайте. Горячего и влажного ему сейчас — вот что нужно. От сухого воздуха горло сжимается еще сильнее. Видите титан? Пойдемте туда, к пару.

— К кипятку? Ошпарю!

— Не к самому кипятку. Рядом. Чтоб он теплым влажным воздухом дышал, а не этой сухостью. Пар расширит горло. Идемте, я помогу.

Дежурная по вокзалу — грузная тетка в форменном кителе — хотела было нас шугануть от титана, но я глянул на нее так, как гляжу на зевак у аварии, и сказал два слова: «Ребенок задыхается». И она сразу стала другой — засуетилась, притащила табурет, открыла краник пошире, чтоб пару было больше.

Мы сидели у титана. Я держал ребенка так, чтоб теплый влажный воздух шел ему в лицо, и велел матери поить его теплой водой маленькими глотками, с ложки. Потихоньку. Не давать плакать — от плача горло сжимается еще хуже.

— Говорите с ним спокойно, — сказал я ей. — Самое страшное для него сейчас — испугаться. Чем спокойнее вы, тем шире у него горло. Честное слово, так и есть.

Она начала рассказывать ему что-то про сестру в Галиче, про кота, который их там ждет, про то, как весной пойдет ледоход и они будут смотреть. Голос у нее дрожал, но она держала.

Прошло, наверное, полчаса. Или час — кто там на вокзале считает время. Лающий кашель стал мягче. Присвист на вдохе ослаб. Ребенок обмяк у нее на руках и задышал ровнее, глубже, и наконец уснул — по-настоящему, без хрипа.

Женщина плакала беззвучно, чтоб его не разбудить. Вытирала лицо концом платка.

— Я уж думала... — она не договорила.

— Знаю, — сказал я. — Но обошлось. К утру поезд, в Галиче сразу к врачу, скажете — ложный круп, стеноз второй степени был ночью. Они поймут. И еще: если дома повторится — сразу к пару, к горячей воде, и форточку приоткройте, холодный влажный воздух тоже помогает. Запомните?

— Запомню, — она закивала. — Как вас звать-то, спаситель?

И я вдруг не смог ответить. Потому что не знал, кто я теперь и откуда, и зачем меня сюда бросило — из моего собственного удара, из той аварии, к которой я, выходит, шел всю жизнь, — сюда, на эту скамью, к этому пару, к этому чужому ребенку.

Может, затем и шел.

— Неважно, — сказал я. — Проезжий.

Дежурная принесла нам чаю в тонких стаканах с подстаканниками. Горячего, крепкого, с запахом веника — вокзальный чай. Мы пили, и за окном светлело, мокрый снег перешел в морось, и где-то далеко по путям ударил колокол — сигнал к прибытию состава.

— Шесть ноль-ноль, галичский, — объявила дежурная. — Проходите на перрон.

Женщина поднялась, перехватила спящего ребенка поудобнее. У двери обернулась:

— А вы с нами не едете?

Я покачал головой. Я уже чувствовал — скамья подо мной становится то ли мягче, то ли дальше, и звон в ушах возвращается, тот самый, колокольный.

— Мне в другую сторону, — сказал я.

Она ушла в сизый рассвет, к поезду, с живым теплым свертком на руках. И я подумал: вот, значит, как. Всю жизнь ехал к своей аварии. А она привезла меня не в кювет и не в свет в тоннеле, а сюда — чтобы один чужой ребенок дотянул до утра.

Звон нарастал.

И прежде чем все залило белым, я понял, что не хочу обратно — не потому, что там плохо, а потому что здесь я, кажется, сделал единственное дело, ради которого вообще стоило все эти двадцать лет ездить на чужие беды.

А потом был свет.

И голос надо мной — молодой, встревоженный: «Дышит! Пульс есть! Давайте его сюда». Чужие руки, круглый фонарь, зеленая простыня. Моя авария. Мои коллеги. Мой кювет.

Я открыл глаза и первое, что спросил, напугав реаниматолога до икоты:

— Ребенок до Галича доехал?

Он не понял. Откуда ему.

В Томске зима начинается в октябре и не торопится уходить до мая. Снег тут не падает — он поселяется. Ложится на деревянные терема Татарской слободы, на кружевные наличники Шишкова, на горбатые тротуары, по которым ходишь, как по палубе в шторм.

Я приехала учиться. Ординатура, психиатрия — ирония, да; потом поймете, какая.

Комнату сняла на улице Шишкова, в том самом знаменитом доме с резьбой, который все снимают на открытки. «Дом с жар-птицами», так его зовут. Деревянное кружево на фасаде такое густое, что кажется — дом вот-вот взлетит. Внутри — скрип, сквозняки, печка-голландка и запах старого дерева, который ни с чем не спутаешь.

Первую ночь я уснула мгновенно.

Это была роскошь. Я, человек, который во время сессий спал по четыре часа и то урывками, вдруг провалилась в сон, глубокий, как Том подо льдом. И во сне ко мне пришел жилец.

Я называю его так — жилец. Потому что он вел себя как хозяин. Входил без стука. Садился в старое кресло у печки. Клал ногу на ногу и смотрел.

Высокий. В темном пальто не по сезону — хотя какой сезон во сне. Лицо правильное до неприятного, будто его вытесали, а не родили. Глаза светлые. И от него пахло — да, во сне бывают запахи, спорьте сколько хотите, — пахло морозным кедром и чем-то еще, горьковатым, как кора.

— Холодно тут у тебя, — сказал он в первую ночь. И усмехнулся. Будто это он мерз, а не я.

Утром я записала сон. Профессиональная привычка. Яркость, детализация, отсутствие типичной для сновидений фрагментарности — все указывало на что-то любопытное. Я подчеркнула слова «устойчивый образ» дважды.

Вторую ночь он пришел снова. И третью. К четвертой я поняла, что жду.

Он рассказывал странное. Будто жил в этом доме давно, еще при купце, который его строил. Будто дом этот строили не для жар-птиц, а для того, чтобы кого-то удержать внутри — резьба как узор, как оберег наоборот, как сеть. Я слушала и ставила диагнозы — себе. Сенсорная депривация. Отложенный стресс. Гипнагогические галлюцинации на грани сна и яви.

Все объяснимо. Все в учебнике есть.

Кроме одного.

Я стала красивее. За неделю. Кожа, глаза, что-то в осанке — девчонки в ординатуре спросили, не влюбилась ли. А я чувствовала себя при этом так, будто из меня каждую ночь понемногу сливают. Как бензин из бака тонким шлангом. Высыпаюсь — а сил все меньше.

Бабушке я позвонила скорее по привычке.

— Спишь-то как? — спросила она.

— Отлично, ба. Как убитая.

Молчание в трубке. Долгое. Потом:

— Он к тебе приходит?

У меня внутри все оборвалось — холодок мерзкий пополз под ребрами.

— Кто, ба?

— Жилец. — Голос у нее стал чужой, старый. — В таких домах, Варя, они живут. Снежные. Приходят к тем, кто устал. Греются об них. Ты его не корми собой. Прогони. Скажи вслух: уходи. Три раза.

Я посмеялась и положила трубку. Психиатр-ординатор слушает деревенские суеверия — хорошая выйдет история для коллег.

Но в ту ночь он сел не в кресло. На край кровати.

— Твоя бабка хочет, чтоб ты меня прогнала, — сказал он. Спокойно. Будто слышал разговор.

— Откуда ты...

— Я живу в стенах, Варя. Я слышу все, что здесь говорят. — Он наклонился. Близко. От него веяло холодом, тем самым, кедровым, и я поймала себя на том, что хочу придвинуться ближе, а не отодвинуться. — Прогонишь — снова не будешь спать. Помнишь, как это? Полгода без сна. Как тонуть на суше.

Он знал. Про мою бессонницу. Про все.

— Что ты такое? — прошептала я.

— Я тепло, которого тебе не хватает. — Он провел холодной ладонью над моей щекой, не касаясь. — А имя... назови сама. Люди любят давать имена тому, что боятся.

— Уходи, — сказала я.

Сказала. Один раз.

На второй — не хватило голоса. На третий — не хватило воли.

Я проснулась в поту, с колотящимся сердцем, и за окном сыпал снег, настоящий, томский, заваливший подоконник за ночь. На зеркале изнутри — испариной — был выведен иней. Узором. Таким же, как на наличниках. Как кружево.

Я пошла к научруку. Старый профессор, сорок лет в психиатрии. Выслушал, не перебивая. Потом снял очки.

— Варвара, — сказал он мягко. — Расскажу вам одну вещь, которой нет в учебниках. Я вел пациентку из того же дома. Лет двадцать назад. Тоже видела... гостя. Тоже хорошела и слабела. Мы лечили. Нейролептики, все по протоколу.

— И?

— И она перестала его видеть. — Он помолчал. — А через месяц умерла во сне. Сердце. Молодое, здоровое сердце. — Профессор надел очки обратно. — Я до сих пор не знаю, Варя, вылечили мы ее или убили. Иногда думаю: может, он ее держал. А мы отняли.

Я вышла на улицу Шишкова. Снег, терема, деревянные жар-птицы на фоне стального неба. Красиво до боли. Я люблю этот город — черную ленту Тома под обрывом Лагерного сада, купеческие особняки, запах угля и мороза. Люблю так, будто жила тут всегда.

Вечером я вернулась в комнату.

Стою сейчас у печки. Он придет — я знаю. Снег за окном, иней на зеркале, тишина такая, что слышно, как потрескивает дом, оседая под снежной шубой.

У меня в кармане халата — рецепт. Три таблетки, и я его больше не увижу. Выздоровею. Или, как та девушка, усну навсегда.

А можно ничего не делать. Просто лечь. Закрыть глаза. Пустить в себя этот кедровый холод.

Инкуб, говорит бабушка.

Болезнь, говорит наука.

А я, психиатр с незаконченным образованием и очень усталым сердцем, думаю только об одном: как бы ни назвать — впервые за год я не одна по ночам.

Свет не буду гасить. Пусть видит, что я жду.

Ветер в Наволочи ткал раньше людей.

Он протягивал ковыль гребнем по холмам, свивал пыль в тугие жгуты, расплетал облака до последнего волокна — а люди подглядели и переняли. Оттого и стоит городок на семи ветреных холмах, и у каждого дома наружу, на солнце, вывешены повязи — тканые ленты обетов. Горят цветом — значит, в доме не лгут. Седеют — значит, кто-то дал слабину.

Веда ткала с рассвета. Пальцами, не глазами; глаза она давно научилась не доверять.

Обетница шла туго. Две нити — алая и охряная — не желали ложиться рядом, бодались, выгибались горбом. Так всегда бывало, когда те, для кого вязали обет, сами еще не решили, любят или просто боятся остаться поодиночке. Веда их не торопила. Кто торопит нить, тому она первой и мстит.

— Говорят, ты можешь связать что угодно.

Голос за спиной. Низкий, с присвистом — будто сквозняк в печной трубе.

Она не обернулась. Дотянула уток до края, прибила бердом, и только потом:

— Говорят много. Город маленький, зимы длинные.

— А неправду говорят?

Вот теперь обернулась.

У порога стоял человек. Или почти. Высокий, в дорожном плаще не по здешней моде, и свет из окна как-то неправильно его обходил — не падал тенью на пол, а словно обтекал, боясь зацепиться. Веда это видела. Ткачихи вообще видят то, из чего человек свит.

А из этого свито не было ничего.

— Беспрядный, — сказала она ровно, хотя под ребрами дернуло холодом. — Ты дракон.

Он чуть наклонил голову — ни да, ни нет.

— Я Вихорь. И мне нужна нить.

*

Драконы в Наволочи рождаются порожними.

У всякой твари есть своя пряжа — незримая лента, что вьется от макушки сквозь всю жизнь и держит человека целым. У дракона ее нет. Он свит из голого ветра, из движения, из нехватки, — и пока движется, пока летит и жжет, держится. Но стоит остановиться, задержаться среди людей надолго — и ветер в нем начинает расплетаться. Волокно за волокном. Сперва стынут пальцы, потом перестают слушаться, потом человек-дракон осыпается наземь горстью серой пыли, и даже ветер ее не подбирает.

Спасает одно. Обетница. Якорная повязь, вытканная живой ткачихой и привязанная к ее собственной нити. Пока держит — держит и дракона. Чужая пряжа становится ему хребтом.

Вот только.

— Уходи, — сказала Веда и снова села к кроснам. — Я беспрядным не вяжу.

— Почему?

— Потому что устав. — Она кивнула на дверной косяк, где была врезана темная планка с выжженной вязью. Тканый ряд, статья седьмая: *не привязывай свою нить к той, у коей нити нет, ибо, когда порвется одна, порвутся обе*. — И потому что я не дура.

Вихорь подошел ближе. Половица под ним не скрипнула — он почти не весил.

— А кто вязал последним? — спросил он тихо. — У тебя руки дрогнули, когда я вошел. Так дрожат не от страха. Так дрожат, когда узнают.

Веда молчала.

Потом все-таки:

— Мать.

*

Мать ее звали Лутоня, и была она лучшей обетницей на всех семи холмах. К ней шли свататься из-за перевала. Ее повязи не седели по двадцать лет — даже у тех пар, что потом друг друга на дух не переносили; злись сколько хочешь, а солгать под материной нитью не выходило.

А потом пришел беспрядный. Высокий, в чужом плаще, свет его обходил.

Лутоня выткала ему якорь. Нарушила седьмую статью, привязала свою нить к его пустоте — и держала его собой три года. Веда помнила эти три года теплыми. Дракон был неплох: чинил крышу, носил воду из нижнего колодца, учил ее, маленькую, читать по ветру.

А на четвертую зиму он солгал.

Мелочь. Сказал, что ночевал на мельнице, а ночевал на дальнем холме, глядел на небо, тосковал по полету — драконы тоскуют по небу, как рыба по полынье. Пустяк, никому не во вред.

Но обетница лжи не различает на большую и малую.

Повязь поседела за один удар сердца. Нить лопнула. И потому что нить была двойная — ее и его — осыпались оба. В одно утро. Веда вошла в горницу, а там у остывших кросен две горстки серой пыли, и ветер из щели тянет одну к другой, будто хочет свить обратно, да не умеет.

Ей было одиннадцать.

*

— Вот почему, — закончила она. — Ваша ложь — не ваша беда. Ваша ложь — моя смерть. Так что иди, Вихорь. Осыпайся где-нибудь, где меня нет.

Он не ушел.

Сел на лавку — осторожно, будто боялся расплескаться, — и долго смотрел на ее работу. На алую с охряной, что все еще бодались.

— Я умею не лгать, — сказал наконец.

— Все так думают. Пока не припрет.

— Нет. — Он поднял руку. Пальцы были длинные, бледные, и — она пригляделась — на кончиках уже начинали сквозить. Расплетаться. Сквозь них можно было различить резьбу на лавке. — Я не умею лгать по-другому. Я умею не лгать совсем. У меня осталось, по моему счету, зим пять. Может, четыре. Я мог бы долетать их в небе. Но я спустился сюда. Знаешь зачем?

— Чтоб кто-то выткал тебе хребет.

— Чтоб кто-то выткал мне причину его иметь.

Веда отложила бердо.

Дурак. Красивый дурак с ветром вместо души. Она таких за версту должна обходить — а вместо этого в груди что-то повернулось, как ключ в тугом замке, который давно считали заржавевшим.

— Покажи руку, — сказала она.

Он показал. Она взяла его пальцы в свои — и будто зачерпнула пригоршню сквозняка: холодного, живого, рвущегося наружу. Под кожей у него действительно не было нити. Пустота, подернутая инеем на самых краях.

— Больно? — спросила.

— Когда стынет — нет. Больно, когда теплеет. От тепла помнишь, что скоро его не будет.

Честный. Чересчур.

*

Она не выткала ему обетницу в тот день. И на другой не выткала.

Зато разрешила остаться в сенях — временно, якобы чтоб чинил кросна. Вихорь чинил. Руки у него теперь слушались хуже, и нить он держать не мог — рассыпал, — зато мог держать дерево, покуда она вытесывала новый навой. Мог носить шерсть с верхнего склада. Мог молчать рядом так, что молчание не давило, а грело.

Они спорили. Он говорил: обет — это клетка, вот почему драконы его не имеют от рождения, свобода — это и значит быть беспрядным. Она говорила: свободен только тот, кого уже осыпали, пыль-то вон как носит, куда хочет. Он смеялся — со свистом, как ветер в трубе, — и соглашался. Она злилась, что он соглашается слишком легко.

А по ночам она ткала тайком. Не ему. Себе.

Меряла собственную нить. Ту, что от макушки. У матери, когда та вязала дракону, оставалось лет сорок — хватило на обетницу с избытком, если б не ложь. У Веды нить была короче: половину она уже отдала чужим обетам, по пряди за свадьбу. Если выткать якорь Вихорю — отдаст почти все, что есть. Свяжет свои пять-шесть зим с его пятью-шестью. И будет держать. А он будет держать ее. Пока ни один не солжет.

Пять зим рядом с тем, кто не умеет лгать.

Или сорок зим одной — и правильной, и целой, и пустой, как его ладонь.

*

Решилось в метель.

Ветер в ту ночь расходился не на шутку, выл по холмам, срывал повязи с дальних домов. А Вихорь вдруг сел на полу посреди горницы — осел, будто кто подрезал, — и Веда, обернувшись, увидела: правую руку ему развеяло до локтя. Не кровь, не рана — просто нет руки, одна стынущая морось в воздухе.

— Рано, — прохрипел он. — Я думал, до весны…

Она была уже у кросен.

Пальцы сами нашли нить — ее собственную, живую, теплую, — и первый уток лег прежде, чем голова успела запретить. Алая с серебряной. Его цвет оказался серебряным, стыло-ветреным, она это знала всегда, с первого дня.

— Не смей, — сказал он. Губы уже сквозили. — Устав. Мать твоя…

— Моя мать умерла не от обета, — процедила Веда, вгоняя бердо. — Она умерла от его вранья. Это разные смерти, Вихорь. Очень разные.

— А если и я?

Бердо замерло.

Вот оно. Та самая развилка, на которой осыпалась Лутоня. Веда посмотрела на него — на половину человека, тающую в собственной горнице, — и спросила прямо, как ткут:

— Ты солжешь мне? Хоть раз? О мельнице, о небе, о чем угодно — чтоб не ранить, чтоб спастись, чтоб мне легче?

Он молчал долго. Метель за окном отвечала за двоих.

— Я хочу сказать, что нет, — произнес он наконец, и серебро на его губах дрогнуло, но не поседело: правда. — Но честно? Не знаю. Никто не знает, пока не припрет. Ты сама сказала.

И вот тогда Веда улыбнулась.

Потому что он мог соврать — сейчас, легко, спасительно: «клянусь, никогда». И повязь бы приняла эту ложь не сразу, подержала бы их обоих зиму-другую, а потом однажды утром — две горстки пыли. Но он не стал. Он сказал «не знаю» — и это было единственное слово, под которым обетница не седеет вовек, потому что в нем нет лжи. Только живой, дрожащий, беспрядный человек.

— Вот с этого, — сказала она, — и вяжут.

*

Она доткала якорь к рассвету.

Не на «никогда». На «покуда оба честны» — коротко, честно, без геройства. Обетница вышла не алой и не серебряной, а тем цветом, какого на холмах не видали: будто уголь под пеплом, темный, но живой изнутри. Веда привязала ее к своей нити — и почувствовала, как та разом укоротилась, обрубило лет тридцать с лишком. Осталось — ее пять-шесть. Ровно столько же, сколько у него.

Рука у Вихоря собралась обратно. Ветер в нем нашел хребет и успокоился — перестал рваться прочь, лег вдоль ее пряжи, как уток вдоль основы.

Он посмотрел на свою ладонь. Потом на нее.

— Ты отдала почти все.

— Я поделила, — поправила Веда. — Это разные вещи. Очень разные.

За окном метель выдыхалась. На соседних холмах люди выходили чинить сорванные повязи, и первое солнце ложилось на тканые ленты, и они горели — алым, охряным, зеленым, всяким.

А на доме обетницы впервые за много лет вывесили новую. Темную, угольную, живую изнутри. Соседи судачили, что цвет недобрый, что ткачиха нарушила седьмую статью, что добром не кончится.

Веда не спорила. Она знала одно: повязь не седеет.

Пока не седеет — они живы. Оба.

А остальное — как ветер решит. Он здесь всегда ткал раньше людей.

Валентина знала свой маршрут не глазами. Спиной.

Кто на какой остановке войдет, кто проспит до кольца, кто жмет кнопку, не глядя в окно, потому что чует свою остановку нутром, как лошадь чует двор. Двадцать два года за баранкой ночного троллейбуса приучают читать пассажиров, будто расписание. Лица меняются. Повадки — нет.

Маршрут был длинный, через полгорода, с конечной на Спартановке — там, у голого кольца, за гаражами, фонари горели через один, и те помаргивали.

Последний рейс она любила. Пусто, тихо, Волга где-то за домами дышит сыростью. Три-четыре своих, ночных.

Рита садилась на остановке у больницы. Медсестра, после смены, в руках пакет с судочками — домой несла, что в столовой осталось. Тихая. Доедет до предпоследней, выйдет, и дальше одна, дворами.

Старичок появился недели две назад.

Входил на Автозаводской. С палочкой, в кепке, щурился на свет, называл Валентину «дочей». «Доча, а до депо-то довезешь старого?» Садился впереди. Ехал до самого кольца, хотя говорил, что живет где-то в середине. Валентина сперва жалела его — одинокий, слепенький, видать, кататься ездит, лишь бы не дома киснуть. Бывают такие.

А потом стала замечать.

Слепенький-то читал табличку с номером маршрута раньше, чем троллейбус подходил к остановке. И кнопку на выход жал точно у своего дома — в самой темноте, без единого фонаря, где зрячий-то промахнется. И по ступенькам сходил, не щупая края.

Палка.

Вот что не давало ей покоя. Наконечник у палки был чистенький. Резиновый набалдашник — как из магазина. А у кого палка вправду рабочая, у того наконечник стерт наискось, землей забит, в царапинах; палкой ведь скребут, тычут, нашаривают. Эта была реквизит. Декорация.

Был еще один. Молодой, в куртке-ветровке не по погоде, с рюкзаком. Входил следом за Ритой, через остановку. Сидел сзади, в телефон не глядел, смотрел в затылок. Выходил всегда на одну раньше нее и быстро уходил вперед, в темноту.

Вот его Валентина и боялась. За Риту боялась.

Логика простая: тихая девушка, ночь, пустые дворы, и парень, который каждый раз выскакивает перед ней и растворяется там, куда ей идти. Валентина уже прикидывала, как бы Риту предупредить, не напугав. Даже бумажку написала: «Дочка, будь осторожна, за тобой парень в ветровке приглядывает, ходи людными». Сунула в карман.

В среду пошел дождь — волгоградский, косой, с ветром от реки, который воет в проводах, и штанга троллейбуса сыплет синими искрами на каждом стыке.

Рита не вошла.

Ни у больницы, ни позже. Смену, видать, поменяла. Или заболела. Пусто на ее месте.

А старичок вошел. На Автозаводской, как всегда. «Доча, до депо?»

И парень в ветровке — не вошел. В первый раз за две недели его не было. Валентина это отметила где-то краем, но думать было некогда: дождь, дорога, кольцо впереди.

На Спартановке вышли последние. Осталась она да старичок.

Обычно он сходил на предпоследней. Сегодня — сидел. Доехали до кольца. Валентина притормозила у разворота, под тем самым фонарем, что помаргивал, открыла двери. Сырость хлынула в салон.

— Приехали, — сказала она в зеркало. — Депо тут, дальше не вожу.

Старичок встал. И пошел к кабине — не к дверям. Палку держал теперь не как опору. Как держат то, чем бьют.

— А чего ж медсестрички-то сегодня нет, доча? — спросил он. И голос был другой. Ровный, сухой, без всякого «старого». — Знаешь ведь, когда она ездит. Все знаешь. Ты мне про нее и расскажешь — где дворами ходит, где фонарь не горит, когда сменяется. Ты ж тут глаза и уши.

В груди у Валентины что-то дернулось, как рыба на крючке.

Она поняла разом, целиком, будто кто включил свет. Не парень. Парень — Ритин. Коллега, провожатый, тенью шел дворами, чтоб девчонка дошла живая; потому и выскакивал вперед, потому и был в ветровке налегке — чтоб бегать, если что. Оберег, а не угроза.

А вот этот.

Этот две недели катался на ее рейсе не кататься. Он Риту пас. Высматривал график: во сколько сходит, в какую темноту, по каким дворам. И слепеньким прикинулся, чтоб к нему никто не присматривался — кто разглядывает жалкого старика с палочкой? А от него — Валентина только сейчас это назвала словом — пахло больничным спиртом. Весь вечер пахло. Как от Риты иногда пахло работой. Он в той больнице терся, вот откуда и спирт, и знание смен.

— От вас спиртом тянет, — сказала она вслух, чтоб не молчать, чтоб руки унять. — Больничным. Вы при Ритиной больнице крутитесь.

— Молодец, доча, — сказал он без улыбки. — Жалко, что молодец.

Палка пошла вверх.

Дальше Валентина действовала не головой — двадцатью двумя годами за рулем. Нога сама вдавила педаль, троллейбус дернуло, старика качнуло, палка свистнула мимо и ахнула по поручню. А Валентина уже лупила ладонью по клаксону — долго, на весь пустой кольцевой разворот, на все депо, где дремал сторож и курили у ворот двое сменщиков.

Гудок ночью слышно за версту.

В лобовом свете она увидела, как от ворот депо бегут люди. И еще — как от остановки, из дождя, бежит парень в ветровке; он все-таки сел на рейс, только не в салон — на подножку задней двери прицепился, под дождем, потому что чуял, дурное чуял, раз Риты нет, а старик едет.

Старика взяли прямо в салоне. Он сразу сделался маленький, слепенький, затряс головой: перепутали, перепутали, я старый больной человек.

Палка укатилась под сиденье. Валентина ее потом подняла. Повертела.

Наконечник чистый. Ни царапинки.

Слепой человек палкой землю скребет. А этот ее берег — знал ведь, что никакая она ему не опора. Так, актерский посох.

Потом, уже под утро, когда дали показания и Рита примчалась — зареванная, живая, — Валентина нашла в кармане ту свою бумажку. «Дочка, будь осторожна, за тобой парень в ветровке…»

Порвала. На мелкие клочки.

Не тот это был парень. Совсем не тот.

Гардероб — место честных людей. Отдал пальто, получил номерок, ушел. Вернулся — забрал свое. Казалось бы, что тут может пойти не так.

Тридцать один год.

Столько я отсидела за дубовой стойкой в ДК «Железнодорожник». Бологое — если кому это слово вообще о чем-то говорит; городок ровно посередине между двумя столицами, где скорые только свистят мимо, а тормозят от силы пару раз в сутки. Крючки у меня шли от единицы до сорока. Сорок — с запасом: зал на триста мест, но в гардероб разом столько сроду не наваливалось, даже под Новый год, даже когда приезжал тот ансамбль из области. Номерки латунные, тяжеленькие, с ушком на шнурке. Я их знала на ощупь — как язык знает свои зубы.

И вот тот ноябрь.

Концерт был так себе. Хор ветеранов, потом какая-то певица под фонограмму — рот открывает, а звук будто из стенки. Народ разошелся к девяти. Я прошлась вдоль крючков, сняла забытый шарф (всегда кто-нибудь да забудет), погасила верхний ряд ламп. И увидела зонт.

Черный, мужской, старого фасона — с деревянной ручкой, какие теперь и не делают. Висел он с самого края. Мокрый. С него на линолеум натекла лужица, аккуратная, с ровными краями, будто кто кружку воды поставил да и разлил.

На ручке болтался номерок. Сорок восемь.

Я постояла. Сорок восемь. У меня крючков сорок. Сорок, понимаете? Я их за тридцать лет пересчитала, наверное, миллион раз. Полезла в коробку с дубликатами — туда, где лежат вторые номерки, на случай если посетитель свой потеряет. Один к одному, от единицы до сорока. Сорок восьмого нет. Неоткуда ему взяться.

Повесила зонт в каморку, к забытым вещам. Записала в тетрадку: «зонт черн., 14 ноября». И пошла домой. На улице, между прочим, было сухо. Сухо и морозно, под ботами хрустело.

Через неделю — опять дождь. Настоящий, косой, с ветром. И опять после концерта зонт на том же крайнем крючке. Мокрый, с лужицей, с номерком сорок восемь. А в каморке, куда я его сунула, — пусто. Голый гвоздь.

Я человек непьющий и в бога не особо. Решила — кто-то дурью мается. Молодежь из танцевального кружка или сторож Коля. Спросила Колю. Коля посмотрел на меня, как на хворую, и побожился, что зонта в глаза не видел, а в тот вечер спал в подсобке — что правда, я сама слышала, как он там выводил рулады.

Стала я следить.

И вот что вышло. Зонт появлялся только в дождь. Не в каждый — а когда настоящий, долгий. В сухие вечера крючок пустовал. Повешу его в каморку — к следующему ливню он снова с краю, а в каморке опять пусто. Будто кто-то берет и приносит. Каждый раз мокрый. Всегда с той же лужицей. И — я потом разобрала — чуть теплый. Теплый, как вещь, что человек нес за пазухой. Будто его только что внесли с улицы, прижимая к груди.

Весной затеяли ремонт. Содрали старый линолеум, полезли в кладовку за ветошью — и я нашла коробку. Жестяную, из-под грузинского чая, всю в пыли. А в ней — номерки. Старые, потемневшие, от сорок первого до шестидесяти.

Плотник Генка мне и объяснил. Раньше, при деде его, гардероб тут был вдвое больше — на шестьдесят крючков, когда клуб железнодорожников гремел на всю дорогу. Потом ползала отдали под склад, крючки срезали, доску укоротили, а номерки сунули в кладовку да забыли. Сорок восьмой, стало быть, из тех. Настоящий. Все объяснялось.

Я даже обрадовалась, честно. Кто-то, думаю, из стариков раскопал эту жестянку, повесил из озорства свой зонт — и вся недолга.

Только вот что.

В последний свой вечер — я увольнялась, возраст — закрывала гардероб под дождь. Зонт висел. Я сняла его, чтоб забрать домой, на память, что ли. Перевернула номерок. А там, на обороте, иголкой нацарапано: «Л. К., жди». Лидия Королева — это я. И почерк мой. Те самые кривые буквы, которыми я в молодости, дура, царапала на всем, что под руку попадется.

Только «жди» я не писала. Никогда. Я и слова-то этого в жизни ни на чем не выцарапывала.

А еще — в складке, у спиц, застрял билет. Автобусный, на пятый маршрут. Пятый у нас отменили в девяносто восьмом. На билете стояло число. Той самой пятницы. Той, в которую мой Сережа пошел на станцию встречать меня с электрички и не дошел. Под дождем. Без зонта — свой он, помню, забыл дома, на вешалке.

Зонт я забрала. Он и сейчас у меня в прихожей, на крючке.

Сухой.

Пока сухой.

Дорога ночью честнее человека. Человек соврет и не поморщится, а дорога — нет: если мокрая, значит, скользко; если туман в низине — значит, туман. Двадцать лет кормлю эту дорогу. Точнее — тех, кто по ней едет.

Придорожная чайная на витебской трассе, Белоруссия, самый что ни на есть край области, где за посадками тополей начинаются поля бульбы до горизонта. Ночная смена — моя. Повар, буфетчик, кассир и вышибала в одном лице. Михал Иваныч, к вашим услугам.

Кормлю чем бог послал да база отпустила: солянка сборная, котлета с пюре, компот из сухофруктов, что вечно отдает веником. А себе под утро жарю драники — на сале, с хрустящей коркой, и ем со сметаной прямо со сковороды, не остудив. Чай пью с черносмородиновым вареньем, своим, тещиным еще, царствие ей. Курю «Астру», в форточку, чтоб клиентов не травить. Радио «Маяк» бубнит на полке — для компании.

Кто ко мне заходит ночью? Дальнобои. Шоферы с молоковозов. Парочки с танцев, помятые да счастливые. И — женщины. Их у меня особая порода: стоят на обочине под единственным фонарем, ловят попутку до Витебска или до райцентра. Автобуса-то ночью нет и в помине. Войдет такая, погреется у батареи, возьмет стакан чаю, посмотрит в темное окно на проезжающие фары — и снова на обочину, руку тянуть.

Я их всех помню. Работа такая — лица читать.

И его помню. Хлопца на красном «Запорожце».

Тихий. Вежливый до приторности. Зайдет, чаю попросит, «калі ласка», улыбнется — зубы ровные, глаза светлые, рубашка всегда свежая, под самое горло застегнута. Руки чистые, аккуратные, ногти стриженые. На партийца похож или на завклубом. И обходительный до невозможности: увидит, что женщина попутку ловит под дождем, сам подойдет. «Вам куда? Садитесь, подвезу, чего мокнуть».

Хороший же человек, скажете. Я тоже так думал. Поначалу.

А по осени пошли слухи. Находили женщин в посадках вдоль трасс — то у Лиозно, то под Богушевском. Удавленных. Милиция нарыла, посадила кого-то — я слыхал, аж несколько мужиков взяли, одного, болтали, и к стенке подвели. Хлопец мой как-то за чаем и обронил, довольный такой: «Вось, навялі парадак. Злавілі нелюдзя». И улыбнулся — по-доброму, уголками губ.

А женщин все находили.

Та ночь была паскудная. Ливень стеной, трасса — черное зеркало, тополя гнутся, стонут. Радио хрипит, потом сквозь грозу пробивается песня, старая, их, московская:

«Вот новый поворот,
И мотор ревет.
Что он нам несет:
Пропасть или взлет,
Омут или брод...»

И входит она. Молоденькая совсем, лет двадцать, в мокром плащике, продрогла до синевы. Взяла компоту, грела ладони о стакан. Говорит — к матери в Витебск, последний автобус проспала, дура такая. Смеется сама над собой.

А через минуту — фары во дворе. Красный «Запорожец». И он заходит, отряхиваясь на пороге: «Ну и ночка». Увидел девчонку. Улыбнулся.

«Вам, девушка, в город? Так и мне в город. Поехали, чего под дождем мокнуть».

И тут у меня внутри не екнуло даже. Хуже. Будто кто холодной ладонью по хребту провел снизу вверх, неторопливо. Я вспомнил все разом: туфли без хозяек, его чистые ногти, это сытое «злавілі нелюдзя», посадки у Богушевска. И эту его терпеливую улыбку, которой он всех встречал.

«Пока не разберешь, — хрипело радио, — пока не повернешь...»

Я ей говорю — тихо, через стойку, одними губами: «Доченька, не садись. Переночуй тут. Я на топчане постелю, честное слово». А он уже дверь ей придерживает, галантный такой, и смотрит на меня. Прямо в глаза. И впервые за все эти годы — не улыбается.

Она глянула на меня как на пьяного дурака. А на него — как на спасение от дождя. Ну и кто поверит старому буфетчику против чистенького хлопца с машиной? Пошла. Красные огоньки качнулись во дворе, нырнули в стену ливня — и все.

Я выскочил на крыльцо. Орал в дождь — без толку, вода сожрала голос, размазала по асфальту.

Через три дня в посадке у третьего километра нашли. Ее. А рядом, болтали, была бумажка, в целлофан завернутая, чтоб дождем не размыло. Печатными буквами. Подпись — вроде как «Патрыет». Милиция ту записку спрятала так глубоко, что и я больше о ней не слыхал.

А красный «Запорожец» все ездит по трассе. Я его фары из окна узнаю за версту. И когда он сворачивает ко мне во двор — я убавляю радио, ставлю ему чай и молчу. Что мне еще остается. Кто поверит буфетчику.

Он вежливый. Он улыбается.

«Калі ласка».

В Вологде октябрь пахнет мокрым деревом и печным дымом. Город стоит на реке, которая носит то же имя, что и он сам — будто у них общая фамилия, — и по вечерам, когда зажигают фонари на набережной Шестой Армии, вода становится черной и глянцевой, как лак на старой иконе.

Я сняла комнату на улице Благовещенской. Дом деревянный, двухэтажный, с резными наличниками — таких тут еще много, их показывают туристам и фотографируют до одури. Хозяйка, баба Валя, жила внизу. Я — наверху, под самой крышей, где пахло пылью и сухими травами.

Приехала я реставрировать.

Вологодское кружево — это не просто нитки. Это математика, сошедшая с ума от красоты. Коклюшки стучат, как дождь по жести, и под пальцами мастериц рождаются вьюги, морозные узоры, что-то такое, чего в природе не бывает, а на полотне — есть. В музее мне дали ящик с фрагментами конца девятнадцатого века. Пожелтевшие, ломкие. Я должна была понять, где обрыв, где можно дотачать, а где лучше не трогать вовсе.

И вот в первую же ночь я уснула.

Это важно. Понимаете — я не спала нормально полгода. После развода, после той истории, о которой не хочу. Таблетки, капли, считание овец и дыхание по квадрату — все впустую. А тут легла на скрипучую бабкину кровать с панцирной сеткой, под ватное одеяло, и провалилась. Сразу. Как камень в колодец.

Во сне я лежала в этой же комнате.

Все было точь-в-точь: тот же косой потолок, та же лампа с зеленым абажуром, тот же запах. Только в изножье кровати кто-то сидел.

Мужчина.

Я не испугалась — вот что странно. Во сне страх работает иначе; он либо накрывает с головой, либо его нет совсем. Его не было. Мужчина сидел ко мне вполоборота, и я видела линию скулы, темные волосы, длинные пальцы, лежащие на коленях. Он молчал. Смотрел в окно, за которым шел снег — хотя на дворе стоял октябрь и никакого снега еще не было.

— Вы кто? — спросила я.

Он повернулся. И я проснулась.

Утро. Серое вологодское утро, колокол Софийского собора где-то за крышами, запах бабкиных блинов снизу. Я лежала и трогала одеяло в изножье. Теплое. Хотя я всю ночь не шевелилась.

Глупости, конечно. Нагрелось от батареи.

Вторую ночь я ждала его. Стыдно признаться, но я легла раньше обычного, расчесала волосы, будто на свидание. Дура. И он пришел. Снова снег за окном, снова он в изножье. В этот раз ближе.

— Как тебя зовут? — спросил он. Голос низкий, с какой-то трещинкой, будто давно не говорил вслух.

— Аня, — сказала я. — А тебя?

— У меня нет имени. Я беру его взаймы у тех, кто видит меня.

Чушь собачья. Так во сне не разговаривают — во сне вообще не замечаешь слов, они просто случаются. А эти я запомнила дословно. Утром записала в блокнот, где обычно отмечаю повреждения кружева. Между «правый нижний угол — обрыв четырех пар» и «центральный медальон — утрата».

Днем я работала в музее, на улице Сергея Орлова, в двух шагах от кремля. Склонялась над лупой, разбирала нити толщиной с волос. А думала о нем. О том, как он сидит. Как молчит. И ловила себя на том, что жду вечера — не из-за сна даже, а из-за него.

Баба Валя заметила.

— Светишься вся, — сказала она, подливая мне чаю с чем-то травяным, терпким. — Влюбилась, что ль?

— Высыпаться стала, — соврала я. Хотя какая тут ложь — и правда стала.

Старуха посмотрела на меня долго. Потом сказала так, будто про погоду:

— В этой комнате до тебя девка одна жила. Студентка. Тоже спала сладко. — Помолчала. — Ты, если он снова придет, имени своего не отдавай. И руку не давай. Поняла?

Я рассмеялась. Нервно. А она не улыбнулась.

Третью ночь я помню плохо и слишком хорошо одновременно.

Он сел не в изножье — рядом. Так близко, что я чувствовала холод, идущий от него; не могильный, нет — холод чистого зимнего воздуха, когда выйдешь на мороз и первый вдох режет легкие. В груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке. Он протянул руку. Пальцы длинные, бледные, с едва заметными мозолями — такие бывают у тех, кто играл на струнах.

— Дай руку, — сказал он.

И я почти дала.

Почти.

Стоп.

Где-то на краю сна всплыл голос бабы Вали, ее сухое «руку не давай», и я отдернула ладонь. Он не рассердился. Он улыбнулся — и улыбка была такой красивой и такой голодной, что я поняла: это не про любовь. Или не только.

— Почему ты приходишь? — спросила я.

— Потому что ты открыла дверь, — ответил он. — Здесь спят те, кто устал бодрствовать. Я прихожу к усталым. Я даю им сон, какого они больше нигде не найдут. Взамен беру немного. Совсем немного. Каждую ночь — немного.

Я проснулась с мокрым лицом. Плакала во сне.

В зеркале на утро — лицо чужое. Красивое, отдохнувшее, но под глазами залегла синь, которой вчера не было, а на запястье, там, где он почти коснулся, остался след. Как от холода. Белое пятнышко, которое не согревалось.

Я пошла к врачу. На Пушкинскую, в поликлинику. Усталый терапевт померил давление, посветил в глаза фонариком и выписал что-то от нервов. «Переутомление, — сказал. — Сны — это нормально. Мозг разгружается». И я почти поверила. Почти.

Потому что в тот же день в музее старая смотрительница, узнав, где я живу, перекрестилась. Тихо так, чтоб никто не видел. А вечером я нашла в бабкином ящике, среди катушек, старую фотографию: эта самая комната, та же лампа, и девушка на кровати. На обороте — год и имя. Девушка пропала. Не умерла — пропала. Ушла спать и не проснулась, а потом тело исчезло из закрытой изнутри комнаты. Так гласила выцветшая газетная вырезка, подколотая к снимку.

Сегодня опять вечер.

Я сижу на кровати. За окном — Вологда, фонари дрожат в черной реке, где-то бьет колокол, пахнет дымом и мокрым деревом, и этот город я, кажется, успела полюбить сильнее, чем стоило бы за три дня. Таблетки от нервов лежат на тумбочке нераспечатанные.

Я знаю, что он придет.

Я знаю, что нельзя давать руку. И имя. Баба Валя сказала.

Но вот в чем беда, которую я не скажу ни врачу, ни старухе: я уже не уверена, что хочу просыпаться. Шесть месяцев без сна — это шесть месяцев в аду. А он дает мне тишину. Он смотрит так, будто я — единственное, что осталось на свете.

И когда он снова протянет руку — а он протянет, — я не знаю, что сделаю.

Свет погашу. Лягу. Закрою глаза.

Инкуб, сказала бы баба Валя. Безумие, сказал бы врач.

А я скажу — спокойной ночи.

В Елабуге ночь приходит с Камы.

Сначала темнеет вода — делается густой, непрозрачной, похожей на остывший вар. Потом тьма поднимается по круче вверх, медленно, будто ей тяжело, цепляется за резные карнизы купеческих особняков на Казанской, задувает фонари на Стахеевской, обходит стороной тополя у рынка. И только к полуночи добирается до самого верха — туда, где над городом торчит из земли одинокая каменная башня, старая-престарая, круглая, с выщербленными зубцами. Чертово городище — так ее зовут местные, хотя никакого черта там отродясь не водилось. Галки водились. Это — да.

Асе не спалось.

Бабушкин дом на Казанской скрипел и вздыхал во сне, как большое доброе животное. Пахло вчерашними пирогами с калиной, нагретым за день деревом и еще чем-то — таким, чем пахнет только в домах, где прожили долго и счастливо. Ася лежала и считала. Не овец — она их никогда не любила, глупые. Она считала удары.

Потому что откуда-то с холма доносилось: тинь… тинь… тинь.

Медь. Тихая, усталая медь. Будто где-то очень далеко кто-то бьет в маленький колокол — и сбивается. Семь. Пауза. Опять семь. И снова — будто считающий потерял нить и начал заново.

Ася села на кровати.

За окном луна висела над Камой такая круглая и близкая, что казалось — дотянись и потрогаешь, холодная будет, как монетка из-под подушки. Свет ее лежал на полу половиком. По этому-то половику Ася и пошла — босиком, тихонько, мимо спящей бабушки, мимо кота Безыма (кот приоткрыл один глаз, посмотрел и решил не вмешиваться), на крыльцо, а потом вверх по тропинке к башне. Ноги сами знали дорогу. Днем она тут лазала сто раз.

Но ночью башня была другая.

Она светилась. Не вся — изнутри, через узкие бойницы, теплым медовым светом, и свет этот то разгорался, то приседал, словно внутри кто-то дышал на уголек. А на самом верху, на зубце, сидела галка. Большая. С серой шапочкой перьев на затылке — как у старушки платок сполз. И держала она в клюве — Ася прищурилась — крошечный медный колокольчик.

Тинь, — уронила галка. И вздохнула совершенно по-человечески.

— Сбилась опять, — сказала она в пустоту. — Старая дура. Опять сбилась.

— Вы умеете говорить? — спросила Ася. Шепотом. Будто громче — и все рассыплется.

Галка повернула голову. Глаз у нее был — черная бусина, и в ней дробилась луна.

— Я-то умею, — проворчала птица. — А вот считать разучилась. Шестьсот лет считала — не сбивалась. А нынче… Поднимайся, дитя. Чего внизу стоять, шею ломать.

Внутри башни оказалось просторно и тепло. По кругу — полки, на полках — песочные часы. Сотни. Тысячи. Маленькие, с наперсток, и огромные, в рост человека. И в каждых пересыпался не песок, а свет — мягкий, лунный, перетекал из верхней колбы в нижнюю тонкой серебряной струйкой.

— Это что? — выдохнула Ася.

— Часы, ясно дело. — Галка слетела с балки, уселась на край большого стола, где лежал раскрытый, толщиной с арбуз, медный хронометр. — Только не простые. Это — последний час ночи. Тот самый, самый сладкий, когда сны досматривают. Знаешь ведь: проснешься раньше времени — и обидно, будто у тебя из рук что-то вынули недодержанным.

Ася кивнула. Еще как знала.

— Вот за этот час я и сторожу. Мое дело простое: отмерить ровно, до донышка, чтобы каждый — и человек, и зверь, и даже вон тот комар под балкой — успел досмотреть свое. А потом тихонько звякнуть: пора, светает. И все просыпаются выспавшиеся, добрые. Поняла?

— Поняла. А почему вы сбиваетесь?

Галка нахохлилась. Помолчала. На бусине-глазу набухло что-то мокрое — да нет, показалось, откуда у галки слезы.

— Трещина, — сказала она наконец. — Вон, глянь на главные.

Посреди башни, выше всех, на цепях висели самые большие часы — с Асю ростом. И по верхней их колбе шла трещина. Тонкая, как волосок. И через эту трещину лунный свет-песок не ссыпался вниз, а утекал наружу, в ночь, струйкой — тоненькой, но безостановочной. Капля за каплей. Час за часом.

— Вот и не хватает, — горько сказала Матрена (так ее звали, Ася почему-то сразу это поняла). — Ночь делается короче. Люди не досыпают. Злятся по утрам, бранятся, хлопают дверьми. А я считаю-считаю и все никак не дотяну до донышка — потому что донышка-то и нет, утекло. Вот и сбиваюсь. Шесть раз уже ночь не доиграла.

Ася подошла к большим часам. Тронула трещину пальцем — палец покалывало, как от холодной газировки.

— А заклеить нельзя?

— Клеем? — фыркнула галка. — Это ж не чашка, девочка. Это время. Его клеем не возьмешь. Тут другое нужно. Тут нужно… — Матрена запнулась. — Тут нужен чей-то неистраченный сон. Целый, несмотренный, от первой секунды до последней. Таким можно залить. Да где ж его взять. Все спят жадно, до капли высматривают.

И тут Ася поняла, зачем не спалось.

— У меня есть, — сказала она тихо. — Я ведь не ложилась толком. Весь мой сегодняшний сон — целый. Я его даже не начинала смотреть.

Матрена замерла. Склонила голову набок — одну сторону, потом другую.

— Дитя, — сказала она осторожно, — это не шутки. Отдашь сон — эту ночь проспишь без снов. Пусто. Как в погребе. Не жалко?

Ася подумала.

Одну ночь без снов — ну и что. Зато город завтра проснется добрым. Бабушка — отдохнувшая. И кот Безым досмотрит свою мышь, за которой гоняется во сне уже третью неделю.

— Берите, — сказала Ася. — Только я не знаю, как его доставать.

— А его и доставать не надо. — Матрена подлетела совсем близко, и от нее пахнуло пылью, перьями и старой медью. — Ты просто закрой глаза. И подумай о чем-нибудь очень своем. О самом сонном.

Ася закрыла глаза.

И подумала — про то, как летом они с бабушкой спускались к Каме, и вода была теплая сверху, холодная у дна, и по реке шел белый теплоход, и кто-то махал с палубы, и чайки, и запах мокрых мостков, и как потом шли назад в гору, и бабушка несла ее кофту, а в кармане кофты таял леденец…

— Готово, — шепнула Матрена.

Ася открыла глаза. В клюве у галки дрожала капля — не медная уже, а перламутровая, вся в разводах, как бензиновое пятно на луже, только живое и теплое. Это был ее сон. Он был красивый.

Матрена подлетела к треснутым часам. Бережно, как птенца, уронила каплю точно на волосок-трещину.

И трещина запела.

Тонко, стеклянно — заросла, затянулась, будто ее и не было. Перламутр растекся по стеклу, впитался, и теперь лунный песок в больших часах пересыпался ровно, без потерь, струйкой толстой и спокойной.

— Ну вот, — выдохнула Матрена. И засмеялась — скрипуче, радостно, по-галочьи. — Вот теперь дотяну. Теперь до самого донышка!

Она схватила свой колокольчик и давай отбивать — звонко, чисто, без единой заминки: тинь-тинь-тинь… И город внизу вздохнул во сне глубоко и благодарно, повернулся на другой бок, и даже Кама, кажется, стала дышать ровнее.

— А тебе, — Матрена подлетела к Асе и ткнулась серой шапочкой ей в ладонь, теплой, живой, — тебе спасибо. И подарок. Раз уж ты свой сон отдала — спи сегодня без снов, зато завтра… Завтра придет самый лучший. Какого ты еще не видала. Я его для тебя приберегу. Вот тут. — И она кивнула на крошечные часы с наперсток, на которых Ася только теперь разглядела нацарапанное: «А.».

Домой Ася не помнила, как дошла.

Помнила только: половик лунного света на полу, теплая постель, кот Безым, перебравшийся в ноги и урчащий, как самоварчик. И тишина. Полная, круглая, до самого края наполненная тишина — такая, в которой так сладко спать.

Утром бабушка сказала, что давно так хорошо не высыпалась.

И что на рынке все были на удивление добрые.

А Ася молчала и улыбалась. И поглядывала в окно — туда, на холм, где под обычным дневным солнцем стояла обычная старая башня. Пустая вроде бы. Только если прищуриться, на самом верхнем зубце сидело что-то серенькое. И, кажется, подмигивало.

Ночью ей и правда приснился самый лучший сон.

Но какой — она никому не сказала. Такие сны, если рассказать, перестают быть твоими. А этот был ее. Весь. До последней капли.

Чернила высохли — и слово поменялось.

Забава писала «благо». Честно, буква к букве, нажим-волосяная, как велит устав; высунув от старания язык. А к обеду на пергаменте стояло «обман». Не чужой рукой — ее же рукой, ее наклоном, только буквы за те полчаса, что сохли, переползли, перетасовались и улеглись по-новому.

В Буквичной коллегии такое звалось «порча листа». За порчу полагалась отработка: скоблить пемзой чужие ошибки да варить клей из рыбьих костей в холодных сенях. У всех буквы лежали смирно, как им на роду написано. У Забавы — нет.

Коллегия стояла башней над городком Книжный Взвоз, где река делала петлю и несла к мельницам палую листву. В скриптории было вечно зябко — топить возле пергамента боялись, искра дороже свечки обойдется. Адепты сидели в три яруса за косыми столами, дышали на пальцы, макали, скрипели. Пахло дубовым орешком, старой кожей и мышами. Хорошо пахло. Забава это место полюбила с первого дня — вот только оно ее, кажется, не очень.

— Опять переписала судьбу? — Пелагея заглянула через плечо, увидела «обман» и фыркнула. — Слушай, да ты богатей на этом. Люди за правду платят.

— За правду бьют, — сказала Забава. — Я уж знаю.

Буквы у нее расползались не как попало. Они всегда складывались во что-то верное — и оттого скверное. Напишешь поздравление новенькой — выйдет, кто у кого жениха увел. Перепишешь благодарность казначею — проступит, сколько он утаил. Коллегия жила на уставе: слово переписано — слово свято, слов назад не берут. А Забавины слова брали себя назад сами и говорили другое.

Наставница, уставщица Горлица, держала ее на коротком поводке.

— Писарь — это рука без своего мнения, — чеканила она, расхаживая меж столов. — Канон не твое дело поправлять. Твое дело — повторить. Точка.

Фамильяра Забаве и тут выдали не того. Всем — чернильных бесенят, мелких, усидчивых, что сидят в каламаре и подают чернила ровной струйкой. Забаве достался сорокопут. Нахальная серая птица, которая таскала с чужих столов блестки от киновари и раскладывала их у нее в пенале узором. «Сорока ты, а не фамильяр», — ворчала Горлица. Птицу Забава так и звала — Сорока.

*

Был в коллегии и Ратмир. Терщик красок — тот, кто растирает пигменты, варит олифу, следит, чтобы киноварь не свернулась. Руки вечно в охре и лазури, говорит мало. Это он однажды, забирая у Забавы испорченный лист, задержал его в пальцах дольше нужного и сказал тихо:

— А я их читаю. Твои слова. Пока сохнут. — И быстро добавил, будто оправдываясь: — Красиво ложатся. Не как у всех.

После этого он стал оставлять ей то кисть помягче, то орешковый отвар погуще. Забава делала вид, что не замечает. Замечала каждый раз.

*

Зачет назывался Список. Переписать Основной Канон — страницу древнейшей книги коллегии — без единой помарки, слово в слово. Книгу выносили раз в год, в кожаном окладе с медными жучками, клали на аналой под три свечи. Кто справлялся — переходил на второй ярус. Кто портил лист — шел скоблить пемзу еще год.

Забаву трясло. Она писала медленно, выводила каждую буквицу, молилась про себя, чтобы хоть сегодня они улеглись смирно. Сорока сидела на балке и, против обыкновения, не ворчала.

Чернила сохли. Горлица шла вдоль ряда, собирала листы, кивала, кивала — и остановилась над Забавиным.

Молчание было долгое.

Потому что буквы опять переползли. Но в этот раз не на Забавином листе — Забавин-то как раз лежал смирно, впервые в жизни. Переползло в самом Каноне. На древней странице, что открытая лежала на аналое, под тремя свечами, одна строка вдруг оказалась не та. Будто чьи-то выскобленные буквы, спавшие в пергаменте сто лет, проснулись рядом с Забавой — как рядом с ней просыпалось все написанное — и вернулись на место.

Горлица склонилась над Каноном. Побелела.

— Этой строки тут нет, — прошептала она. — Ее убрали. Еще при основательницах.

Сбежались магистры. Строка гласила простое: что коллегию заложила не одна основательница, как учили сто лет, а две сестры; и вторую, младшую, из всех списков вычистили — вместе с ее именем, вместе с ее даром. Даром читать в чужих словах правду. Тем самым, неудобным, который теперь считали «порчей листа». Который сто лет ловили и скоблили у девчонок вроде Забавы.

— Выскобленное не лежит тихо, — сказала одна из старух-магистров, трогая страницу. — Оно ждет руку, при которой проступит. — И посмотрела на Забаву так, что та захотела провалиться под косой стол.

*

На второй ярус ее все-таки перевели. Не за красоту почерка — за то, что при ней Канон перестал врать. «Будешь сверять старые списки, — сказала Горлица, уже без прежней стали в голосе. — Раз уж при тебе все вылезает наружу. Только, будь добра, не вылези сама куда не след».

Ратмир поймал ее на лестнице, сунул в руки теплый сверток — новое перо, срезанное самолично.

— Я тут подумал, — начал он и запнулся. — Если хочешь, я… буду читать. Дальше. Что проступит.

— Договорились, — сказала Забава быстрее, чем решила.

Они стояли на холодной лестнице, и оба смотрели на сверток, а не друг на друга, и это было куда теплее скриптория.

Ночью Забава сидела над первым из старых списков. Сорока дремала на балке. Она обмакнула новое перо, вывела пробную строку — имя той, младшей сестры, которого в коллегии не осталось. Дунула на чернила.

И стала ждать, пока высохнут.

Потому что имя — это полбеды. А вот что проступит под ним, когда буквы в сотый раз переползут и улягутся по-своему, — этого не знал пока никто. Даже она.

Красное Голуб потерял первым.

Так всегда и бывало у красильщиков на Маренке: сперва уходит тот цвет, что берешь чаще. А чаще всего в здешних краях просят красное — на свадебный поручень, на подол девке, чтоб мужской глаз цеплялся. Корень-марена, которой город и назван, дает бурое, тусклое, обиженное. А настоящий, живой багрец надо снять. С заката. С петушиного гребня. С чужих губ, покуда не остыли.

Голуб снимал. Тридцать зим снимал.

И теперь, когда ему под нос совали спелую рябину — гляди, мол, мастер, какова, — он видел серую гроздь на сером кусте. Пепел. Потом так же тихо, год за годом, ушла зелень: сперва ядовитая, молодая, та, что в мае дерет глаз; после — болотная, старая, усталая. Золото он отдал в год коровьего мора, когда весь посад заказывал поминальные ленты, и каждой нужно было то последнее тепло, что бывает у листа перед самым опадом.

Оставалась синь.

Одна. Тонкая, как лед на весенней луже; наступи — и нет. Голуб берег ее, как скряга бережет последний грош: не ходил к реке на рассвете (там она разливалась больнее всего), не глядел на сойку, завешивал оконце, когда небо делалось слишком уж честным. Синее он держал про запас. Для себя.

В мастерской у него пахло так, что приезжие кланялись в дверях и пятились. Чаны с вайдой бродили месяцами на застоявшейся моче и золе — иначе синьку из листа не вытянешь, уж так она устроена, стервь. Мокрая шерсть. Мел. Кисловатый, живой дух брожения. Голуб этого смрада давно не чуял; говорят, у красильщиков и нюх садится вперед глаз. По стенам на железных крюках висели мотки — от самого дна чана, тускло-желтые, до верхних, уже поймавших небо. Он их не различал. Он их помнил.

Любава пришла в оттепель, когда река еще держала лед, но лед уже темнел посередине, набухал водой.

Вошла, не постучав. Стала у порога, комкая в руках платок — и платок этот был какой-то, цветной, а Голуб видел тряпку в кулаке. Серую.

— Говорят, ты цвет умеешь удержать, — сказала она. Не поздоровалась. На Маренке к красильщику не здороваются первыми: примета. Поздороваешься — отдашь ему удачу раньше времени, вместе с краской утечет.

— Удерживаю, — Голуб не поднял головы от чана. — Какой надо.

— Синий. — Она сглотнула. — Как у Жданки глаза были.

Вот тут он и выпрямился.

Жданку он знал. Мальчишка таскал ему сойкины перья — за грош, за леденец, а то и так, за доброе слово. Сядет на порог, болтает ногами, рассказывает, где гнездо видел. Глаза у пацана и правда были редкие: не водянистые, не стеклянные, а густые, в них будто вечернее небо стояло, то самое, за которое дорого платят. Жданко ушел под лед в самую темь зимы. Искали — не нашли. Весной, сказали, вытолкнет.

— Савана не надо, — быстро проговорила Любава, словно боялась, что передумает. — Ленту. Одну. На голову повяжу, когда... когда его отдадут. Чтоб было у него свое. Синее.

Голуб вытер руки о передник. Долго вытирал.

— У тебя есть хоть нитка от него? Цветная? Мне ж надо, с чего снимать.

И Любава заплакала — не навзрыд, а как-то вбок, стыдливо. Потому что нитки не было. Ничего синего у нее от сына не осталось, и — вот оно, самое страшное, то, зачем она и пришла, — она стала забывать, какой он был, тот синий. Лицо еще держала. А цвет глаз уплывал. Через год, через два останется от Жданки серое пятнышко в памяти, как у Голуба — рябина.

— Я думала, ты помнишь, — прошептала она. — Ты ж на цвет памятливый.

Голуб сел. Под ним скрипнула лавка.

Помнил ли. Да он один, может, на всем свете и помнил еще эту синь — потому что она жила теперь только у него в глазу. Последняя. Та, что он тридцать лет копил на себя, на тот черный день, когда захочется просто посмотреть на небо и не ослепнуть окончательно. Его запас. Его единственный грош.

Он встал, достал с полки лоскут — старый, свой, когда-то крашенный в ту самую синь, в полный, честный цвет. Для чужого глаза лоскут давно вылинял до грязно-голубого. А для Голуба он один и светился во всей серой избе. Он на него по ночам глядел. Грелся.

— Давай ленту, — сказал он.

Любава сунула — белую, холстинную, узкую.

Голуб опустил ее в пустой чан. Положил рядом лоскут. И стал делать то, за что в Маренке красильщиков и зовут, и сторонятся: сводить цвет с цвета. Он смотрел на свой лоскут и тянул из него синь глазами, горлом, чем-то под ребрами — переливал ее, каплю за каплей, в чужую белую ленту. Лоскут под его взглядом сох, выцветал, делался пепельным, как и все в этой комнате. А лента в чане набухала синим — тем самым, густым, вечерним, Жданкиным.

Последняя капля ушла тяжело. Будто с мясом.

— Готово, — хрипло сказал Голуб. — Не благодари. Пока не высохнет — молчи.

Она и молчала. Схватила мокрую ленту, прижала к губам — Голуб видел, как шевелятся плечи, но цвета на ленте уже не видел. Серая тряпка в руках серой бабы в серой избе. Он знал, что синяя. Знать — не то же, что видеть.

Любава ушла в оттепель, в раскисший снег, который был теперь для него просто грязью без оттенка.

Голуб подошел к оконцу, сдернул занавеску. За рекой садилось солнце, и небо, должно быть, делало то, ради чего люди замирают на крыльце: наливалось той самой честной, непрощающей синевой по краю.

Он смотрел долго.

Пепел.

Впрочем, где-то там, в посаде, одна баба сейчас сушила на печи узкую ленту — и в ленте жило вечернее небо Жданкиных глаз. Жило. Не у него. Но жило.

Голуб задернул занавеску. Нашарил на полю выцветший свой лоскут, покрутил в пальцах. Теплый еще.

— Ну и ладно, — сказал он пустой избе. — Мне-то куда столько неба. Я и так глазами сыт.

Свинец пахнет мышами. Кто у наборной кассы не стоял, тот не поверит — а Гавриил Осипович за сорок лет пропитался этим запахом до самых костей и теперь всякую типографию узнавал носом раньше, чем глазами.

Мастерская «Гарт» сидела в полуподвале на Платоновской, через два дома от бывшего пассажа. Три ступеньки вниз. Лампа под жестяным абажуром. Тигельный станок — ровесник века, реликт, который Гавриил, чего греха таить, любил больше иных живых людей. Печатал он теперь редко. Визитки, траурные рамки, пригласительные. Иногда чинил старые книги тем, кто в книгах понимал.

Эдуард Яковлевич понимал. Или ловко делал вид — а это, если разобраться, разные вещи.

Он спустился под вечер, когда за окном сыпалась та воронежская октябрьская крупа, которая ни дождь, ни снег; так, недоразумение природы. Пальто на нем было хорошее. Перчатки снял в дверях — палец за пальцем, не торопясь, будто в кино.

— Говорят, по старой печати вы в городе первый.

— Говорят, — не стал спорить Гавриил. Спорить он давно отвык.

Из портфеля — книга. Тонкая, в коже, с золотым тиснением по корешку. Стихи. На титуле — тысяча девятьсот второй, Москва, печатня Кушнерева. Тираж, по словам гостя, триста экземпляров, и то половина потом сгорела.

— Продаю. Покупатель из столицы, человек серьезный. Просит заключение от кого-нибудь местного, незаинтересованного. — Эдуард улыбнулся одними губами. — Вы и есть мой незаинтересованный.

Гавриил зажег вторую лампу.

Книгу он не листал. Книгу он читал пальцами. Правый глаз у него с девяносто пятого видел только молочный туман, зато подушечки стали глазами, и глаза эти не обманывались.

Переплет лег в руки тяжело и правильно. Кожа сухая, старая, с тем еле слышным скрипом, что моложе ста лет не бывает. Корешок настоящий. Форзац настоящий.

А бумага внутри хрустнула.

Хрустнула свежо. Молодо. Как капустный лист.

— Что-то не так? — спросил гость. Слишком быстро спросил.

— Смотрю, — сказал Гавриил.

Он поднес страницу к носу. И тут того мышиного свинца, который он ждал, не было. Пахло другим — остро, керосинисто, химией. Так пахнет типографская краска, которой от силы месяц. Старая книга пахнет пылью, ванилью, чуть-чуть тленом. Молодая — вот этим. Два запаха в одной обложке. Переплет — дед, нутро — внук.

Потом он провел пальцем по обороту листа. Медленно. Там, где должны лежать строки.

Гладко.

Вот здесь бы читателю и насторожиться. Потому что в этом «гладко» — все дело. Гавриил объяснять не любил, но однажды, давно, растолковал молодому Сене так:

— Настоящая печать кусает бумагу. Литера — это железка, ее с силой вжимают в лист, она давит, и с изнанки, если провести пальцем, чувствуешь строчки, как шрамы. Рельеф. А нынешняя, с пластины, с фотонабора, лежит на бумаге краской плоско. Не кусает. Гладит.

Книга тысяча девятьсот второго года обязана кусаться.

Эта — гладила.

Гавриил достал из ящика лупу на медной ручке. Не потому, что видел лучше, — привычка. Повел по строке.

И нашел второе.

Буквы были близнецы. Все до одной. Каждая «о» — как соседняя «о», волосок в волосок. Каждая «а» — копия предыдущей «а». А так не бывает. В наборе из литер каждая железка снашивается по-своему: одна затупилась, у другой хвостик забит краской, третья чуть кривит. Живой набор дышит, у него мелкие болячки на каждой букве. Здесь же буквы повторялись, как отпечатанные с одного клише — ровные, стерильные, мертвые.

Цифровой шрифт. Одна нарисованная литера, размноженная тыщу раз.

Первая мысль у Гавриила была дурная и стыдная. Сеня.

Три недели назад мальчишка попросил станок на ночь. Сказал — халтура, репринт для музея, на старой бумаге, заказчик солидный. У Сени долги, у Сени невеста, у Сени вечно горят глаза не туда. Гавриил тогда станок дал и не спросил. А надо было.

— Так что скажете? — Эдуард сцепил пальцы.

— Скажу, что бумага у вас диковинная, — медленно начал Гавриил. — Чистая, старая, довоенная. Такую нынче где берут? По чердакам скупают форзацы да пустые листы из негодных книг. Правильная бумага. Умный человек работал.

Гость кивнул с удовольствием. Рано.

— А печать на ней — этого года. С пластины. И шрифт нарисован в машине. Это, Эдуард Яковлевич, не книга тысяча девятьсот второго. Это картинка книги. Красивая. Дорогая. И поддельная.

Тишина.

Он стоял и слушал эту гулкую подвальную тишину, в которой тикал где-то станок остывающим металлом, капало из крана и за окном шуршала все та же дрянная крупа.

Потом Эдуард встал и запер дверь на засов. Щелк.

— Заключение мне нужно хорошее, — сказал он ровно. — Покупатель ждет бумагу от вас. Я вам за одну подпись отдам больше, чем вы тут за год настукаете. А можно и без денег договориться — вы же старый человек, Гавриил Осипович, зачем вам неприятности.

Рука его легла на верстатку — тяжелую литую линейку, которой выключают строки. Такой, если что, и висок проломить недолго.

Гавриил не отодвинулся. За сорок лет он понял одну вещь: кто пятится, того и бьют.

— Никакого покупателя в Москве нет, — сказал он тихо. — Зачем серьезному человеку заключение от полуслепого старика из воронежского подвала? Вам моя подпись нужна, чтоб втюхать эту книжку настоящему коллекционеру. Чтоб он читал не «подделка», а «подтверждаю». Я у вас не эксперт. Я у вас — отмычка.

— Подпишешь, — сказал Эдуард. И шагнул.

Засов снаружи дернулся. Раз, другой. Потом в дверь застучали кулаком, и голос — молодой, сорванный:

— Осипыч! Я ключи забыл, открой!

Сеня.

Эдуард обернулся на звук — на полмгновения, на один вдох, но Гавриилу хватило. Он смел верстатку с края на пол. Та грохнула о бетон так, что заложило уши. И крикнул, по-стариковски громко:

— Беги за милицией, Сеня! Тут твой заказчик!

Замок все-таки поддался — Сеня знал, как дернуть эту дверь, рос тут. Ввалился, увидел гостя, побелел.

— Эдуард Яковлевич?.. Это же вы мне заказывали репринт. Для музея же…

Для музея. Вот и сошлось. Мальчишку взяли втемную: дали старую бумагу, цифровой макет, попросили отпечатать «копию для экспозиции». Сеня честно отпечатал. А переплет столетний Эдуард приклеил сам, и понес продавать как чудом уцелевший подлинник.

Бежать Эдуарду было некуда — два тела в дверях, засов теперь работал против него. Он осел на табурет и стал очень вежливый, очень разумный, заговорил про недоразумение, про то, что все мы люди.

Милиция приехала через сорок минут. Или через полчаса. Или через час — Гавриил не считал, он сидел и грел ладони о чайник.

Книжку забрали как вещдок. Одну страницу Гавриил все же выпросил себе — на память, в рамочку над станком. Иногда он проводил по ней пальцем, по обороту.

Гладко.

А настоящая — кусалась бы.

Фотография была маленькая, с зубчатым белым краем, уголок отломан. На обороте бабушкиной рукой: «Турбаза, выходной, 78-й». Восемь человек на лыжах, в ватниках и вязаных шапках, стоят, щурясь, на фоне сопок. Снег искрит. Все смеются, кроме одного парня с краю — он смотрит куда-то вбок, будто уже знает что-то.

Я смотрел на нее долго. Бабушки месяц как не стало, разбирали шкаф.

И снег дунул мне в лицо.

Не метафора. Настоящий, колючий, с запахом железа — так пахнет сильный мороз, когда ниже тридцати. Я стоял по колено в сугробе, в чужих подшитых валенках, в ватнике, который был мне в самый раз. В руке — бамбуковая лыжная палка с кожаным кольцом. Кругом сопки, низкое белое солнце, и такая тишина, что звенело в ушах.

— Девятый! — крикнул кто-то. — Откуда девятый? Нас восемь по списку!

Я обернулся. Мужик лет сорока, в брезентовой штормовке поверх ватника, с планшеткой на шее, пересчитывал нас пальцем. Инструктор. За спиной у него — приземистый барак с вывеской, из трубы валит дым столбом, ровно вверх — в такой мороз дым всегда столбом.

— Я... подменяю, — сказал я первое, что пришло. — За заболевшего.

Инструктор поморщился, но пересчитывать заново не стал. Махнул рукой:

— Ладно. Маршрут выходного дня, до Оленьего распадка и обратно, к обеду вернемся. Идем цепочкой, с лыжни не сходить, я первый, замыкающим — Коля. Коля, слышишь?

Парень с края фотографии — тот самый, что смотрел вбок, — кивнул. Теперь я его узнал.

Мы пошли. Лыжня была накатанная, скрип снега под лыжами — сухой, скрипучий, с подвизгом. Я в своем времени каждую зиму хожу на лыжах, туристом, с навигатором на руке и термобельем под курткой; ноги вспомнили ход сами. Сопки расступались. Магаданское зимнее солнце не грело совсем, светило — а не грело, висело над горизонтом как желтый фонарь за мутным стеклом.

Первый час шли весело. Кто-то затянул песню, оборвал — на морозе петь тяжело, воздух дерет горло. На привале пили чай из термосов, заедали промерзшим хлебом, который приходилось отламывать с хрустом.

А потом я посмотрел на небо и мне не понравилось то, что я увидел.

С северо-запада, из-за дальней сопки, наползала не туча даже — пелена. Низкая, серая, быстрая. И ветер переменился: был в спину, стал бить в левую щеку, порывами, с посвистом.

— Идет заряд, — сказал я инструктору. — Сильный. Надо возвращаться, сейчас же.

— До распадка рукой подать, — отмахнулся он. — Дойдем, отметимся в книге и назад. План есть план.

План. Знакомое слово. Из-за этого слова люди в горах и пропадают — потому что план важнее неба.

Спорить я не стал, потому что меня тут никто не знал и слушать не был обязан. Пошли дальше. А через двадцать минут нас накрыло.

Буран во здешних сопках — это не снегопад. Это когда снег идет с трех сторон разом, и сверху, и снизу, задувает вверх от земли, и ты перестаешь видеть лыжню под собственными лыжами. Белое. Сплошное белое, и вой, и палку свою в вытянутой руке не разглядеть.

Цепочка смешалась. Кто-то крикнул. Инструктор заметался — он вел группу по приметам, по знакомым камням, а приметы исчезли, растворились в молоке.

— Все ко мне! Считаемся! — орал он сквозь ветер.

Считаемся. Семь. Коли, замыкающего, нет.

Вот оно. Тот самый парень с фотографии, который смотрел вбок.

Инструктор рванулся было назад по лыжне — но лыжни уже не было, замело. Я поймал его за рукав.

— Стой! Сам потеряешься — потеряем двоих. Думай. Он отстал на спуске, значит, он позади и ниже. Ветер нам сейчас в левую щеку был — на обратном пути он в правую. Держим ветер в правую щеку и забираем вниз по склону. Склон сам нас к нему выведет, человек на лыжах всегда скатывается в распадок, в низину.

Я не был уверен. Но я ходил в метель и знал одно: в белой мгле нельзя стоять, и нельзя метаться, надо двигаться по одному надежному признаку. Ветер — надежный. Уклон — надежный.

Инструктор посмотрел на меня — так же, как утром, когда пересчитывал. И вдруг кивнул:

— Делаем, как он говорит. Цепью, за руки, не разрывать!

Мы пошли вниз, держа ветер справа. Я шел вторым, щупал склон лыжей. И через десять минут, которые тянулись как час, мы на него наткнулись — буквально налетели. Коля сидел в снегу, под кустом кедрового стланика, подтянув колени. Лыжа сломана пополам — на спуске зацепил камень. Он не кричал, не махал — сидел тихо и уже начинал засыпать, а это хуже всего.

— Не растирайте снегом! — рявкнул я, когда кто-то схватил горсть снега к его белой щеке. — Снегом нельзя, кожу сдерете, хуже будет. Своим теплом. Руки ему за пазуху, щеки ладонью, теплым дыханием. И горячего в него, срочно.

Откуда они в семьдесят восьмом знали, что снегом растирать нельзя? Они не знали — тогда все растирали. А я знал. И это знание сейчас стоило больше любой лыжни.

Мы отпоили Колю чаем из последнего термоса, затерли ему щеки и нос ладонями, посадили на связанные лыжи и поволокли. Буран стал слабеть так же вдруг, как начался. Проступили сопки. И внизу, в распадке, — дым столбом над знакомым бараком. Турбаза.

Нас вышли встречать. Кто-то щелкнул фотоаппаратом — «Сменой», я расслышал знакомый сухой щелчок затвора. Нас построили на фоне сопок, велели улыбаться. Все смеялись от облегчения, что живые. Все, кроме Коли с краю, — он смотрел вбок, на меня, и во взгляде была не улыбка, а что-то больше.

И я понял, какую фотографию я держал в руках месяц спустя после бабушкиных похорон.

— А ты оставайся до конца заезда, — сказал инструктор, когда мы отогревались у печки, и от валенок шел пар. — Инструктором пойдешь. Таких, как ты, читающих погоду, у нас раз-два. Останешься?

Печка гудела. За окном синел короткий магаданский день. Чай обжигал губы. И я подумал: а дома у меня навигатор, термобелье, прогноз на телефоне на десять дней вперед — и ни одного человека, который смотрел бы на меня так, как смотрел сейчас Коля.

— Подумаю, — сказал я.

А снимок уже выцветал по краям, уголок отламывался. Снег дунул в обратную сторону. И я снова сидел на полу у открытого бабушкиного шкафа, с маленькой карточкой в руках. Парень с краю смотрел вбок. Теперь я знал — на кого.