Он приходит с изнанки кружева

В Вологде октябрь пахнет мокрым деревом и печным дымом. Город стоит на реке, которая носит то же имя, что и он сам — будто у них общая фамилия, — и по вечерам, когда зажигают фонари на набережной Шестой Армии, вода становится черной и глянцевой, как лак на старой иконе.

Я сняла комнату на улице Благовещенской. Дом деревянный, двухэтажный, с резными наличниками — таких тут еще много, их показывают туристам и фотографируют до одури. Хозяйка, баба Валя, жила внизу. Я — наверху, под самой крышей, где пахло пылью и сухими травами.

Приехала я реставрировать.

Вологодское кружево — это не просто нитки. Это математика, сошедшая с ума от красоты. Коклюшки стучат, как дождь по жести, и под пальцами мастериц рождаются вьюги, морозные узоры, что-то такое, чего в природе не бывает, а на полотне — есть. В музее мне дали ящик с фрагментами конца девятнадцатого века. Пожелтевшие, ломкие. Я должна была понять, где обрыв, где можно дотачать, а где лучше не трогать вовсе.

И вот в первую же ночь я уснула.

Это важно. Понимаете — я не спала нормально полгода. После развода, после той истории, о которой не хочу. Таблетки, капли, считание овец и дыхание по квадрату — все впустую. А тут легла на скрипучую бабкину кровать с панцирной сеткой, под ватное одеяло, и провалилась. Сразу. Как камень в колодец.

Во сне я лежала в этой же комнате.

Все было точь-в-точь: тот же косой потолок, та же лампа с зеленым абажуром, тот же запах. Только в изножье кровати кто-то сидел.

Мужчина.

Я не испугалась — вот что странно. Во сне страх работает иначе; он либо накрывает с головой, либо его нет совсем. Его не было. Мужчина сидел ко мне вполоборота, и я видела линию скулы, темные волосы, длинные пальцы, лежащие на коленях. Он молчал. Смотрел в окно, за которым шел снег — хотя на дворе стоял октябрь и никакого снега еще не было.

— Вы кто? — спросила я.

Он повернулся. И я проснулась.

Утро. Серое вологодское утро, колокол Софийского собора где-то за крышами, запах бабкиных блинов снизу. Я лежала и трогала одеяло в изножье. Теплое. Хотя я всю ночь не шевелилась.

Глупости, конечно. Нагрелось от батареи.

Вторую ночь я ждала его. Стыдно признаться, но я легла раньше обычного, расчесала волосы, будто на свидание. Дура. И он пришел. Снова снег за окном, снова он в изножье. В этот раз ближе.

— Как тебя зовут? — спросил он. Голос низкий, с какой-то трещинкой, будто давно не говорил вслух.

— Аня, — сказала я. — А тебя?

— У меня нет имени. Я беру его взаймы у тех, кто видит меня.

Чушь собачья. Так во сне не разговаривают — во сне вообще не замечаешь слов, они просто случаются. А эти я запомнила дословно. Утром записала в блокнот, где обычно отмечаю повреждения кружева. Между «правый нижний угол — обрыв четырех пар» и «центральный медальон — утрата».

Днем я работала в музее, на улице Сергея Орлова, в двух шагах от кремля. Склонялась над лупой, разбирала нити толщиной с волос. А думала о нем. О том, как он сидит. Как молчит. И ловила себя на том, что жду вечера — не из-за сна даже, а из-за него.

Баба Валя заметила.

— Светишься вся, — сказала она, подливая мне чаю с чем-то травяным, терпким. — Влюбилась, что ль?

— Высыпаться стала, — соврала я. Хотя какая тут ложь — и правда стала.

Старуха посмотрела на меня долго. Потом сказала так, будто про погоду:

— В этой комнате до тебя девка одна жила. Студентка. Тоже спала сладко. — Помолчала. — Ты, если он снова придет, имени своего не отдавай. И руку не давай. Поняла?

Я рассмеялась. Нервно. А она не улыбнулась.

Третью ночь я помню плохо и слишком хорошо одновременно.

Он сел не в изножье — рядом. Так близко, что я чувствовала холод, идущий от него; не могильный, нет — холод чистого зимнего воздуха, когда выйдешь на мороз и первый вдох режет легкие. В груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке. Он протянул руку. Пальцы длинные, бледные, с едва заметными мозолями — такие бывают у тех, кто играл на струнах.

— Дай руку, — сказал он.

И я почти дала.

Почти.

Стоп.

Где-то на краю сна всплыл голос бабы Вали, ее сухое «руку не давай», и я отдернула ладонь. Он не рассердился. Он улыбнулся — и улыбка была такой красивой и такой голодной, что я поняла: это не про любовь. Или не только.

— Почему ты приходишь? — спросила я.

— Потому что ты открыла дверь, — ответил он. — Здесь спят те, кто устал бодрствовать. Я прихожу к усталым. Я даю им сон, какого они больше нигде не найдут. Взамен беру немного. Совсем немного. Каждую ночь — немного.

Я проснулась с мокрым лицом. Плакала во сне.

В зеркале на утро — лицо чужое. Красивое, отдохнувшее, но под глазами залегла синь, которой вчера не было, а на запястье, там, где он почти коснулся, остался след. Как от холода. Белое пятнышко, которое не согревалось.

Я пошла к врачу. На Пушкинскую, в поликлинику. Усталый терапевт померил давление, посветил в глаза фонариком и выписал что-то от нервов. «Переутомление, — сказал. — Сны — это нормально. Мозг разгружается». И я почти поверила. Почти.

Потому что в тот же день в музее старая смотрительница, узнав, где я живу, перекрестилась. Тихо так, чтоб никто не видел. А вечером я нашла в бабкином ящике, среди катушек, старую фотографию: эта самая комната, та же лампа, и девушка на кровати. На обороте — год и имя. Девушка пропала. Не умерла — пропала. Ушла спать и не проснулась, а потом тело исчезло из закрытой изнутри комнаты. Так гласила выцветшая газетная вырезка, подколотая к снимку.

Сегодня опять вечер.

Я сижу на кровати. За окном — Вологда, фонари дрожат в черной реке, где-то бьет колокол, пахнет дымом и мокрым деревом, и этот город я, кажется, успела полюбить сильнее, чем стоило бы за три дня. Таблетки от нервов лежат на тумбочке нераспечатанные.

Я знаю, что он придет.

Я знаю, что нельзя давать руку. И имя. Баба Валя сказала.

Но вот в чем беда, которую я не скажу ни врачу, ни старухе: я уже не уверена, что хочу просыпаться. Шесть месяцев без сна — это шесть месяцев в аду. А он дает мне тишину. Он смотрит так, будто я — единственное, что осталось на свете.

И когда он снова протянет руку — а он протянет, — я не знаю, что сделаю.

Свет погашу. Лягу. Закрою глаза.

Инкуб, сказала бы баба Валя. Безумие, сказал бы врач.

А я скажу — спокойной ночи.