Строка не из той кассы

Свинец пахнет мышами. Кто у наборной кассы не стоял, тот не поверит — а Гавриил Осипович за сорок лет пропитался этим запахом до самых костей и теперь всякую типографию узнавал носом раньше, чем глазами.

Мастерская «Гарт» сидела в полуподвале на Платоновской, через два дома от бывшего пассажа. Три ступеньки вниз. Лампа под жестяным абажуром. Тигельный станок — ровесник века, реликт, который Гавриил, чего греха таить, любил больше иных живых людей. Печатал он теперь редко. Визитки, траурные рамки, пригласительные. Иногда чинил старые книги тем, кто в книгах понимал.

Эдуард Яковлевич понимал. Или ловко делал вид — а это, если разобраться, разные вещи.

Он спустился под вечер, когда за окном сыпалась та воронежская октябрьская крупа, которая ни дождь, ни снег; так, недоразумение природы. Пальто на нем было хорошее. Перчатки снял в дверях — палец за пальцем, не торопясь, будто в кино.

— Говорят, по старой печати вы в городе первый.

— Говорят, — не стал спорить Гавриил. Спорить он давно отвык.

Из портфеля — книга. Тонкая, в коже, с золотым тиснением по корешку. Стихи. На титуле — тысяча девятьсот второй, Москва, печатня Кушнерева. Тираж, по словам гостя, триста экземпляров, и то половина потом сгорела.

— Продаю. Покупатель из столицы, человек серьезный. Просит заключение от кого-нибудь местного, незаинтересованного. — Эдуард улыбнулся одними губами. — Вы и есть мой незаинтересованный.

Гавриил зажег вторую лампу.

Книгу он не листал. Книгу он читал пальцами. Правый глаз у него с девяносто пятого видел только молочный туман, зато подушечки стали глазами, и глаза эти не обманывались.

Переплет лег в руки тяжело и правильно. Кожа сухая, старая, с тем еле слышным скрипом, что моложе ста лет не бывает. Корешок настоящий. Форзац настоящий.

А бумага внутри хрустнула.

Хрустнула свежо. Молодо. Как капустный лист.

— Что-то не так? — спросил гость. Слишком быстро спросил.

— Смотрю, — сказал Гавриил.

Он поднес страницу к носу. И тут того мышиного свинца, который он ждал, не было. Пахло другим — остро, керосинисто, химией. Так пахнет типографская краска, которой от силы месяц. Старая книга пахнет пылью, ванилью, чуть-чуть тленом. Молодая — вот этим. Два запаха в одной обложке. Переплет — дед, нутро — внук.

Потом он провел пальцем по обороту листа. Медленно. Там, где должны лежать строки.

Гладко.

Вот здесь бы читателю и насторожиться. Потому что в этом «гладко» — все дело. Гавриил объяснять не любил, но однажды, давно, растолковал молодому Сене так:

— Настоящая печать кусает бумагу. Литера — это железка, ее с силой вжимают в лист, она давит, и с изнанки, если провести пальцем, чувствуешь строчки, как шрамы. Рельеф. А нынешняя, с пластины, с фотонабора, лежит на бумаге краской плоско. Не кусает. Гладит.

Книга тысяча девятьсот второго года обязана кусаться.

Эта — гладила.

Гавриил достал из ящика лупу на медной ручке. Не потому, что видел лучше, — привычка. Повел по строке.

И нашел второе.

Буквы были близнецы. Все до одной. Каждая «о» — как соседняя «о», волосок в волосок. Каждая «а» — копия предыдущей «а». А так не бывает. В наборе из литер каждая железка снашивается по-своему: одна затупилась, у другой хвостик забит краской, третья чуть кривит. Живой набор дышит, у него мелкие болячки на каждой букве. Здесь же буквы повторялись, как отпечатанные с одного клише — ровные, стерильные, мертвые.

Цифровой шрифт. Одна нарисованная литера, размноженная тыщу раз.

Первая мысль у Гавриила была дурная и стыдная. Сеня.

Три недели назад мальчишка попросил станок на ночь. Сказал — халтура, репринт для музея, на старой бумаге, заказчик солидный. У Сени долги, у Сени невеста, у Сени вечно горят глаза не туда. Гавриил тогда станок дал и не спросил. А надо было.

— Так что скажете? — Эдуард сцепил пальцы.

— Скажу, что бумага у вас диковинная, — медленно начал Гавриил. — Чистая, старая, довоенная. Такую нынче где берут? По чердакам скупают форзацы да пустые листы из негодных книг. Правильная бумага. Умный человек работал.

Гость кивнул с удовольствием. Рано.

— А печать на ней — этого года. С пластины. И шрифт нарисован в машине. Это, Эдуард Яковлевич, не книга тысяча девятьсот второго. Это картинка книги. Красивая. Дорогая. И поддельная.

Тишина.

Он стоял и слушал эту гулкую подвальную тишину, в которой тикал где-то станок остывающим металлом, капало из крана и за окном шуршала все та же дрянная крупа.

Потом Эдуард встал и запер дверь на засов. Щелк.

— Заключение мне нужно хорошее, — сказал он ровно. — Покупатель ждет бумагу от вас. Я вам за одну подпись отдам больше, чем вы тут за год настукаете. А можно и без денег договориться — вы же старый человек, Гавриил Осипович, зачем вам неприятности.

Рука его легла на верстатку — тяжелую литую линейку, которой выключают строки. Такой, если что, и висок проломить недолго.

Гавриил не отодвинулся. За сорок лет он понял одну вещь: кто пятится, того и бьют.

— Никакого покупателя в Москве нет, — сказал он тихо. — Зачем серьезному человеку заключение от полуслепого старика из воронежского подвала? Вам моя подпись нужна, чтоб втюхать эту книжку настоящему коллекционеру. Чтоб он читал не «подделка», а «подтверждаю». Я у вас не эксперт. Я у вас — отмычка.

— Подпишешь, — сказал Эдуард. И шагнул.

Засов снаружи дернулся. Раз, другой. Потом в дверь застучали кулаком, и голос — молодой, сорванный:

— Осипыч! Я ключи забыл, открой!

Сеня.

Эдуард обернулся на звук — на полмгновения, на один вдох, но Гавриилу хватило. Он смел верстатку с края на пол. Та грохнула о бетон так, что заложило уши. И крикнул, по-стариковски громко:

— Беги за милицией, Сеня! Тут твой заказчик!

Замок все-таки поддался — Сеня знал, как дернуть эту дверь, рос тут. Ввалился, увидел гостя, побелел.

— Эдуард Яковлевич?.. Это же вы мне заказывали репринт. Для музея же…

Для музея. Вот и сошлось. Мальчишку взяли втемную: дали старую бумагу, цифровой макет, попросили отпечатать «копию для экспозиции». Сеня честно отпечатал. А переплет столетний Эдуард приклеил сам, и понес продавать как чудом уцелевший подлинник.

Бежать Эдуарду было некуда — два тела в дверях, засов теперь работал против него. Он осел на табурет и стал очень вежливый, очень разумный, заговорил про недоразумение, про то, что все мы люди.

Милиция приехала через сорок минут. Или через полчаса. Или через час — Гавриил не считал, он сидел и грел ладони о чайник.

Книжку забрали как вещдок. Одну страницу Гавриил все же выпросил себе — на память, в рамочку над станком. Иногда он проводил по ней пальцем, по обороту.

Гладко.

А настоящая — кусалась бы.