Ночной до депо

Валентина знала свой маршрут не глазами. Спиной.

Кто на какой остановке войдет, кто проспит до кольца, кто жмет кнопку, не глядя в окно, потому что чует свою остановку нутром, как лошадь чует двор. Двадцать два года за баранкой ночного троллейбуса приучают читать пассажиров, будто расписание. Лица меняются. Повадки — нет.

Маршрут был длинный, через полгорода, с конечной на Спартановке — там, у голого кольца, за гаражами, фонари горели через один, и те помаргивали.

Последний рейс она любила. Пусто, тихо, Волга где-то за домами дышит сыростью. Три-четыре своих, ночных.

Рита садилась на остановке у больницы. Медсестра, после смены, в руках пакет с судочками — домой несла, что в столовой осталось. Тихая. Доедет до предпоследней, выйдет, и дальше одна, дворами.

Старичок появился недели две назад.

Входил на Автозаводской. С палочкой, в кепке, щурился на свет, называл Валентину «дочей». «Доча, а до депо-то довезешь старого?» Садился впереди. Ехал до самого кольца, хотя говорил, что живет где-то в середине. Валентина сперва жалела его — одинокий, слепенький, видать, кататься ездит, лишь бы не дома киснуть. Бывают такие.

А потом стала замечать.

Слепенький-то читал табличку с номером маршрута раньше, чем троллейбус подходил к остановке. И кнопку на выход жал точно у своего дома — в самой темноте, без единого фонаря, где зрячий-то промахнется. И по ступенькам сходил, не щупая края.

Палка.

Вот что не давало ей покоя. Наконечник у палки был чистенький. Резиновый набалдашник — как из магазина. А у кого палка вправду рабочая, у того наконечник стерт наискось, землей забит, в царапинах; палкой ведь скребут, тычут, нашаривают. Эта была реквизит. Декорация.

Был еще один. Молодой, в куртке-ветровке не по погоде, с рюкзаком. Входил следом за Ритой, через остановку. Сидел сзади, в телефон не глядел, смотрел в затылок. Выходил всегда на одну раньше нее и быстро уходил вперед, в темноту.

Вот его Валентина и боялась. За Риту боялась.

Логика простая: тихая девушка, ночь, пустые дворы, и парень, который каждый раз выскакивает перед ней и растворяется там, куда ей идти. Валентина уже прикидывала, как бы Риту предупредить, не напугав. Даже бумажку написала: «Дочка, будь осторожна, за тобой парень в ветровке приглядывает, ходи людными». Сунула в карман.

В среду пошел дождь — волгоградский, косой, с ветром от реки, который воет в проводах, и штанга троллейбуса сыплет синими искрами на каждом стыке.

Рита не вошла.

Ни у больницы, ни позже. Смену, видать, поменяла. Или заболела. Пусто на ее месте.

А старичок вошел. На Автозаводской, как всегда. «Доча, до депо?»

И парень в ветровке — не вошел. В первый раз за две недели его не было. Валентина это отметила где-то краем, но думать было некогда: дождь, дорога, кольцо впереди.

На Спартановке вышли последние. Осталась она да старичок.

Обычно он сходил на предпоследней. Сегодня — сидел. Доехали до кольца. Валентина притормозила у разворота, под тем самым фонарем, что помаргивал, открыла двери. Сырость хлынула в салон.

— Приехали, — сказала она в зеркало. — Депо тут, дальше не вожу.

Старичок встал. И пошел к кабине — не к дверям. Палку держал теперь не как опору. Как держат то, чем бьют.

— А чего ж медсестрички-то сегодня нет, доча? — спросил он. И голос был другой. Ровный, сухой, без всякого «старого». — Знаешь ведь, когда она ездит. Все знаешь. Ты мне про нее и расскажешь — где дворами ходит, где фонарь не горит, когда сменяется. Ты ж тут глаза и уши.

В груди у Валентины что-то дернулось, как рыба на крючке.

Она поняла разом, целиком, будто кто включил свет. Не парень. Парень — Ритин. Коллега, провожатый, тенью шел дворами, чтоб девчонка дошла живая; потому и выскакивал вперед, потому и был в ветровке налегке — чтоб бегать, если что. Оберег, а не угроза.

А вот этот.

Этот две недели катался на ее рейсе не кататься. Он Риту пас. Высматривал график: во сколько сходит, в какую темноту, по каким дворам. И слепеньким прикинулся, чтоб к нему никто не присматривался — кто разглядывает жалкого старика с палочкой? А от него — Валентина только сейчас это назвала словом — пахло больничным спиртом. Весь вечер пахло. Как от Риты иногда пахло работой. Он в той больнице терся, вот откуда и спирт, и знание смен.

— От вас спиртом тянет, — сказала она вслух, чтоб не молчать, чтоб руки унять. — Больничным. Вы при Ритиной больнице крутитесь.

— Молодец, доча, — сказал он без улыбки. — Жалко, что молодец.

Палка пошла вверх.

Дальше Валентина действовала не головой — двадцатью двумя годами за рулем. Нога сама вдавила педаль, троллейбус дернуло, старика качнуло, палка свистнула мимо и ахнула по поручню. А Валентина уже лупила ладонью по клаксону — долго, на весь пустой кольцевой разворот, на все депо, где дремал сторож и курили у ворот двое сменщиков.

Гудок ночью слышно за версту.

В лобовом свете она увидела, как от ворот депо бегут люди. И еще — как от остановки, из дождя, бежит парень в ветровке; он все-таки сел на рейс, только не в салон — на подножку задней двери прицепился, под дождем, потому что чуял, дурное чуял, раз Риты нет, а старик едет.

Старика взяли прямо в салоне. Он сразу сделался маленький, слепенький, затряс головой: перепутали, перепутали, я старый больной человек.

Палка укатилась под сиденье. Валентина ее потом подняла. Повертела.

Наконечник чистый. Ни царапинки.

Слепой человек палкой землю скребет. А этот ее берег — знал ведь, что никакая она ему не опора. Так, актерский посох.

Потом, уже под утро, когда дали показания и Рита примчалась — зареванная, живая, — Валентина нашла в кармане ту свою бумажку. «Дочка, будь осторожна, за тобой парень в ветровке…»

Порвала. На мелкие клочки.

Не тот это был парень. Совсем не тот.