Лента контента

Вот говорят: береги вещь смолоду. Врут, братцы мои. Беречь надо не вещь, а бумажку от вещи. Номерок. Потому как без этой картонки ты и не гражданин вовсе, а так — недоразумение в очереди.

А пошел я, между прочим, культурно. В рабочий клуб, на лекцию. Лекция была научная — «Про звезды и есть ли на них жизнь». Билет двугривенный. Ну, думаю, схожу, послушаю, а то дома супруга да примус — вот и вся моя вселенная.

Пальто я сдал.

Пальто у меня, надо сказать, было не пальто, а горе. Драповое, с ватой, которая за десять лет сбилась в комки и ездила по спине, как мешок с картошкой. Пуговицы — три штуки, и все от разных родителей. Воротник вытертый. Одним словом — не одежда, а автобиография. Всю мою жизнь по этому пальто можно было читать, как по книге, ежели книгу эту предварительно уронить в лужу.

Сдал я, значит, эту красоту гардеробщику, получил картонку с номером и пошел про звезды слушать.

Лекция была ничего. Лектор попался ученый, в очках, все руками разводил — дескать, звезды далеко, а мы близко, и в этом вся, товарищи, диалектика. Я, каюсь, задремал на середине. И вот тут-то оно и вышло.

Проснулся я от аплодисментов. Хлопаю со всеми, а рука в кармане номерок нащупать не может. Нету. Пусто. Дырка в кармане, а через дырку — вся моя судьба и уплыла на пол, под скамейки, к чужим галошам.

Шарю. Ползаю. Сосед мой по скамейке, гражданин в кепке, брезгливо ноги поджал.

— Гражданин, — говорит, — вы бы поаккуратнее. Тут вам не баня.

Ну да мне уж не до бани было.

Подхожу к гардеробу. Народ расходится, толпится, шум. Гардеробщик — мужчина солидный, с усами, в нарукавниках — глядит на меня, как профессор на двоечника.

— Номерок.

— В том-то и штука, — говорю, — товарищ дорогой, что номерка нету. Обронил. Но пальто-то мое я и так признаю, оно у меня приметное.

— Без номерка, — отвечает он и усом эдак поводит, — пальто не выдается. Инструкция. А то знаем мы вас: нынче ты свое признаешь, а завтра чужое унесешь, а нам с завхоза стружку снимут.

Народ сзади напирает, гудит. А я, братцы мои, стою как оплеванный. И тут во мне гордость взыграла.

— Извольте, — говорю громко, чтоб все слышали. — Опишу. Пальто мое темное. Драповое. Воротник — каракулевый.

Это я, конечно, приврал. Насчет каракуля. Не было там никакого каракуля, был там кроличий обмылок неопределенного цвета. Но раз уж описываешь при всем честном народе — так чего же мелочиться.

— Пуговицы, — говорю, — костяные. Все как одна. Подкладка шелковая, с искрой. И в кармане — перчатки. Кожаные.

Гардеробщик усы огладил, зауважал даже. Пошел, порылся и выносит.

Пальто.

Братцы мои. Что это было за пальто. Черное, тяжелое, воротник — настоящий каракуль, лоснится. Пуговицы блестят. Подкладка играет. Из кармана — перчатки торчат, лайковые. Не пальто — а целая директорская биография.

Я, признаться, оторопел. Хотел было сказать — не мое, мол, обмишурились. Да только гардеробщик уже держит его передо мной на весу, а сзади очередь дышит в затылок:

— Ну что вы, гражданин, копаетесь! Ваше? Забирайте да проходите!

И так на меня все смотрят — уважительно. Как на человека при каракуле. А я при каракуле-то, может, первый раз в жизни. Ну и — дрогнул. Продел руки в рукава. Тепло. Мягко. Совесть, конечно, поскребывает где-то под лопаткой, да я ей: цыц. Инструкция, говорю. По описанию выдали. Я тут ни при чем, я по науке.

Вышел на улицу гоголем. Иду, воротник поднял, перчаткой поигрываю. Прохожие, кажется, и те кланяться норовят. Дошел до угла, а во мне уж и осанка другая, и походка. Думаю: вот оно, оказывается, как живется-то человеку. При хорошем пальто и звезды ближе.

И тут сзади — топот.

Бежит гражданин. Без пальто, в одном пиджачишке, лицо красное, а в кулаке — картонка зажата.

— Стой! — кричит. — Держи! Он в моем пальто!

Оказалось — тот самый лектор. Который про звезды. Свое пальто он честь по чести сдавал, с номерком, и номерок вот он, в кулаке. А получил взамен — что осталось. То есть мою автобиографию. С ватой и тремя пуговицами.

Стоим мы на углу друг против друга. Он в моем горе. Я в его каракуле. И оба, извиняюсь, — как две звезды: он далеко, я близко, а посередке вся диалектика.

Переоделись прямо на улице, при народе. Каракуль я снимал медленно, будто с себя кожу драл.

Лектор пальто свое отряхнул, оглядел меня строго и говорит на прощанье, уже научно так, с расстановкой:

— А еще, гражданин, про жизнь на звездах интересуетесь. Вы сперва на земле-то со своим пальто разберитесь.

И ушел. В каракуле.

А я домой поплелся. В вате. И всю дорогу думал: и ведь не украл я ничего, братцы мои. Я всего-навсего описал. Красиво. А оно, вишь, само и наделось.

Вот с тех пор я номерок к пуговице ниткой пришиваю. К той, которая от родного отца осталась. Понадежнее.