Лента контента

Вот говорят: слово — серебро, а молчание — золото. Врут, братцы мои. Слово нынче — пятак. Ровно пять копеек штука, ежели ты его через телеграф пустить желаешь. И вот на этом самом пятаке я, можно сказать, и погорел. Всей, извиняюсь, родней погорел, дотла.

А дело было такое.

Тетка у меня в Воронеже. Клавдия Панкратьевна. Женщина серьезная, при собственном доме, при перинах, и — что самое главное — при полном отсутствии прямых наследников. Одна на всем свете, если не считать кота и меня. Кот — тот при ней постоянно. А я так, издали. По праздникам.

И вот приходит матушка моя, вся в слезах умиления, и говорит:

— Вася. Тетке шестьдесят стукнуло. Юбилей. Пошли, — говорит, — телеграмму. Да покрасивше. Она это ценит. У ней память долгая, а завещание, между прочим, еще не писано.

Последнее слово она произнесла особенно раздельно. По складам. Чтоб дошло.

Дошло.

Иду я, значит, на почту. Иду и по дороге сочиняю. Сочиняю от души, широко, как поле. «Дорогая незабвенная тетушка Клавдия Панкратьевна поздравляю славным юбилеем желаю крепкого здоровья долгих счастливых лет крепко обнимаю целую любящий племянник Василий». Красота! Прямо не телеграмма, а песня. Тетка прочтет — прослезится, кота погладит и за перо схватится. В хорошем, я извиняюсь, смысле.

Прихожу. Барышня за окошком, худая, в нарукавниках, берет мою бумажку и начинает пальцем тыкать. По словам. И считает вслух, как приговор:

— Двадцать одно слово. По пять копеек. Рубль пять копеек с вас, гражданин.

Тут, братцы, у меня внутри что-то и осело. Медленно так, будто мука в мешке.

Рубль. С пятаком.

Я, надо вам сказать, человек не жадный. Я щедрый. Но когда я щедрый — это когда чужое. А свое, кровное, за какие-то там слова, которые и на хлеб не намажешь…

— Позвольте, — говорю. — А ежели покороче?

— Ваше право, — отвечает барышня и зевает в кулак. — Хоть в одно слово. Дело хозяйское.

И вот тут во мне проснулся, извиняюсь, экономист.

Первым делом полетело «незабвенная». Пять копеек долой. Тетка и без того знает, что незабвенная. «Дорогая» — тоже лишнее, она женщина умная, догадается. «Крепкого здоровья» — а на что ей крепкое, ей бы хоть какое, оставим просто. «Долгих счастливых лет» — жирно. «Обнимаю целую» — да сколько ж можно, одно оставлю.

Вычеркиваю, черкаю, слюню карандаш. Барышня смотрит на меня, как доктор на больного, которому уже не помочь.

Остается у меня вот что: «Поздравляю юбилеем приеду целую Василий». Пять слов. Двадцать пять копеек. Совсем другой, я вам доложу, разговор.

Стоп.

Читаю еще раз. И вижу — беда. Я ж приехать-то не собирался! У меня в воскресенье ремонт примуса, у меня диван, у меня, между прочим, жизнь. Это я сгоряча, для красоты слога вписал «приеду». Надо, стало быть, поправить. Надо: «не приеду».

— Барышня, — говорю, — вставьте словцо. «Не». Перед «приеду».

Она карандаш занесла — и застыла.

— Это еще пятак, — говорит. — Слово «не» — оно тоже слово. Отдельное. Пять копеек.

И вот тут, братцы мои, во мне экономист окончательно поборол человека.

Пять копеек. За одну малюсенькую, плюгавую частицу в две буквы! Да за пять копеек в чайной пирожок с ливером дают! Целый пирожок — против двух букв!

— Не надо, — говорю твердо. — Обойдется тетка без «не». Она поймет. Она женщина проницательная.

Барышня пожала плечами. Печать шлепнула. Двадцать пять копеек — как одна копеечка.

Пошел я домой гордый. Пирожок, можно сказать, при мне остался.

А через три дня пришла ответная телеграмма. От тетки. И была она, доложу я вам, длинная. Слов на пятнадцать. Тетка на слова не скупилась.

Оказалось вот что. Прочитала Клавдия Панкратьевна: «Поздравляю юбилеем приеду целую Василий» — и заплясала. Единственный, мол, племянник, а не забыл, а едет, а сам, лично, на юбилей, за двести верст! Созвала соседей. Зарезала гуся. Испекла три пирога — с капустой, с яблоком и с визигой. Постелила мне в горнице на пуховиках. И сидела все воскресенье у окна в новом платье. С котом на коленях. Ждала.

А я в это время примус чинил.

К вечеру гусь остыл, соседи разошлись, перешептываясь, а тетка Клавдия Панкратьевна поняла, что племянник Василий — хам, обманщик и вертопрах, который бабушку… то есть тетушку… на юбилей поднял, а сам и носа не сунул.

Вот вам и «не». Вот вам и пирожок с ливером.

Завещание, братцы, тетка написала. Написала-таки. На кота.

Я теперь, как вижу телеграф, шапку снимаю. И плачу за каждое слово не глядя. Хоть за «не», хоть за «ну», хоть за целое «здравствуйте».

Потому — дороже выходит молчать.

Нам, братцы мои, в квартиру телефон поставили. Общий, на все девять комнат. Прибили его в коридоре на стенку, промежду кухни и уборной, — самое, прямо скажем, культурное место. И повесили над ним записочку: «Разговаривать не более трех минут, соблюдая сознательность».

Вот тут-то у нас сознательность и кончилась. Совсем. Как отрезало.

Потому — раньше жили тихо. Ну, поругаемся из-за примуса, ну, кто-то кому-то в суп плюнет по-соседски — и разошлись. А тут аппарат. Черный такой, с трубкой, и звонит, стервец, среди ночи, будто ему больше всех надо.

Первую неделю к нему никто и подойти не смел. Стоим кругом, смотрим на него, как на икону. А он молчит.

Потом освоились.

Освоился первым делом гражданин Птицын из шестой комнаты. Личность, я вам скажу, вредная до чрезвычайности. Служит он где-то по снабжению, и оттого об себе понимает так высоко, что дальше уж и некуда — только в потолок упереться. И вот повадился этот Птицын звонить. Да не просто звонить, а с чувством. Станет к аппарату боком, ножку отставит, руку в карман — и пошел:

— Але! Барышня! Соедините меня, будьте любезны, с товарищем Голубковым... Что? Занято? А вы понимаете, гражданочка, с кем говорите? Я, может, лицо ответственное.

А какое он лицо ответственное — одна видимость да галстук в горошек. Но соседи млеют. Стоят в коридоре, слушают, как он культурно выражается, и на меня, дескать, смотрят с осуждением: а ты, мол, Василь Палыч, чего? Ты вот так умеешь?

А я и не умею. Чего греха таить.

Мне, знаете, телефон этот прямо поперек жизни встал. Идешь, бывало, утром в уборную по естественной надобности — а там Птицын у аппарата, ножку отставил, романы разводит с какой-то Клавдией. И стоишь. И ждешь. И надобность твоя, извиняюсь, при тебе.

Одним словом, задумал я культурности достичь.

Купил, знаете, книжечку. «Правила хорошего тона и обхождения при телефонном разговоре». Три копейки на базаре, у слепого. Читаю вечерами под одеялом, чтоб жена не видала, а то она у меня насчет трат строгая — сразу заводит про то, что я на книжки деньги пускаю, а у нее чулок один целый на всю ногу.

Вычитал я там много полезного. Что, дескать, надо говорить в трубку ласково. Что нельзя кричать, как оглашенный. Что первым делом надо представиться и осведомиться об здоровье. И главное — не более трех минут, соблюдая, значит, ту самую сознательность.

Ну, думаю, теперь-то я Птицына переплюну. Теперь я культурный сделаюсь — загляденье.

А тут как раз случай.

Звонит, стало быть, аппарат. Днем, в воскресенье. Весь коридор полон — кто с тазом, кто с кастрюлей, — все стоят, ждут, кто подойдет. А я вперед протискиваюсь. Я, говорю, подойду. Я умею.

Снял трубку. Откашлялся. И — по книжечке, значит, ласково так, с придыханием:

— Але-с. Здравствуйте. Как ваше драгоценное здоровье? С кем, извиняюсь, имею честь?

Молчание.

Потом в трубке хрипит незнакомый мужской бас:

— Чего?

Я опять, еще ласковей:

— Осведомляюсь, говорю, об вашем самочувствии. И желаю знать, кого вам угодно.

Бас в трубке помолчал, подышал и говорит с расстановкой:

— Ты, друг, пьяный, что ли?

Тут я слегка осел. Но держусь. Тон, думаю, главное — держать тон. Культура — она в тоне вся.

— Никак нет, — говорю, — я трезвый и культурный. А вам, между прочим, гражданин, тоже не мешало бы обхождению поучиться. Тут вам не пивная.

А он мне:

— Позови Птицына.

Птицына! Вот те и на. Значит, ему, черту, звонят. Опять он.

И так мне обидно сделалось, братцы, — прямо в грудях защемило, будто кошка там лапой скребет. Стою я с трубкой, весь культурный, книжечку три копейки читал, а спрашивают все равно Птицына.

И я тогда — не помню уж, как оно вышло, — я в трубку и рявкни:

— Нету! Помер ваш Птицын! Вчерась похоронили!

И трубку — бряк на рычаг.

Тишина.

Весь коридор на меня смотрит. Кто с тазом, кто с кастрюлей. И Птицын из шестой комнаты — тоже смотрит. Живой. Стоит в дверях, в подтяжках, и морда у него делается такая... ну, будто он лимон целиком проглотил, а выплюнуть неловко.

— Кто, — говорит, — помер? Я помер?

— Ну не я же, — отвечаю. А сам чувствую, как под ребрами холодок ползет нехороший, мерзкий такой.

Птицын — к аппарату. Крутит. Звонит своему басу обратно, объясняется. И я слышу, как он там про меня докладывает: хулиган, дескать, псих ненормальный, культуру не соблюдает, покойников из живых людей делает без разрешения.

А я стою.

Стою и думаю: вот тебе и хороший тон. Вот тебе и три копейки.

Короче говоря, вышло собрание жильцов. Стихийное, прямо у аппарата. И постановили: телефоном мне, Василь Палычу, пользоваться впредь воспрещается. Как личности, не соблюдающей и подрывающей.

А Птицыну — можно. Ему все можно. Он лицо ответственное, в горошек.

Вот и вся, братцы, культура. Книжечку я, между прочим, обратно слепому снес. А он не берет. Читаная, говорит.

Так и живу теперь. Телефон звонит — а я мимо иду, в уборную, по естественной надобности. Хоть тут, слава богу, очереди нету. Пока.